Страница 38 из 62
Я остаюсь наедине с собой – даже отражение не кажется более чужим. Возможно, такой меня изобразили бы на картине, использовав лик как маску, прикрыв ею мысли художника – этот слепящий поток идей, который нужно облечь в нечто прекрасное, иначе напугает, оттолкнет, и никто не увидит за ним гармонии. Хочется просидеть так вечность, лелея нежные воспоминания, но в то же время, несмотря на слова верной Франсуазы, хочется выйти в город, пройтись по улицам, вновь услышать их вечный смех, особенно яркий перед карнавалом, найти Валентино и поговорить с ним. Он выслушает. Он все поймет по глазам. Но.. ох, отец! Что наделал ты! Зачем отобрал последние крупицы свободы прямо перед свадьбой, зачем заставил быть не собой, а теперь вновь заставляешь притворяться холодным осколком – ты бы, отец, наверняка сказал, какие краски подходят зазеркальной ледяной утопленнице, но не смог бы ее нарисовать, заплатил бы баснословные деньги художнику лишь для того, чтобы после, к вечеру, когда дома останешься только ты, я и слуги, сесть и скопировать его, мазок за мазком; не просто повторить оригинал – улучшить его.
Я вздрагиваю. Почему? Неужели так противны становятся мне мысли об отце?
Вздрагиваю вновь. Нет, дело в чем-то другом. Словно.. я ощущаю нечто знакомое. Но не вижу его, не чувствую, не осязаю, не..
И вот опять. Конечно! Я его слышу. Слышу. Слышу его.
Голос Валентино. Как могла не догадаться!
Встаю, прикладываю ухо к двери: нет, не ошиблась, это правда он, мой Валентино; где-то там, внизу, на первом этаже. Следом – другие звуки. Глухое покашливание и бормотание слуг, а после – уверенные шаги отца. Минутная пауза, тишина – и его смех, наполняющий дом ужасом и холодом; от него ли вянут некоторые розы на картинах? Я давно стала замечать.
Не в силах больше сдерживаться, я открываю дверь, оглядываюсь – никого – и, хочется верить, бесшумно спускаюсь, чтобы подглядывать с лестницы. Издалека вижу разгневанное лицо моего Валентино – когда он был таким? – и хочу плакать.
Судя по мокрым глазам – плачу взаправду.
Когда-то я думал, что любой город, даже самый шумный, вульгарный, честолюбивый, – пересечение прямых линий или дуг, четкая структура, уподобленная организму человека, а значит, как говорят, и космоса; все выверено, продумано, трудно заплутать, если помнишь узор линий, если понимаешь формулу; она – ключ ко всему, подбери ее к любому явлению, выучи – и постигнешь всякое. Но, спеша за Ачиком, я не понимаю, где оказался: не перенес ли меня странник Валентин древним заклинанием на заколдованные улицы? Вокруг – хаос, мою Венецию лишили красок и шума, фоном – неясное бормотание, звучащее и снаружи, и внутри, огни сливаются в поток обманчивого света, а я забыл, куда поворачивать, хотя наизусть помню дорогу к дому моего старого Исфахняна – и просто следую за Ачиком. Нельзя, нельзя терять его из виду!
Сколько проходит времени? Какие чуждые города, от Москвы до павшего Константинополя, я миную? Не знаю. Не могу считать. Не могу думать. В голове – одна мысль, громкая, как чумной набат: он умер, он умер, он умер.
Уличная прохлада вдруг сменяется теплом. Меня буквально затаскивают в дом, я слышу вздохи, сетования, бормотания; заплаканные дочери и невестки старого Исфахняна обнимают меня, кладут головы на плечи, сыновья угрюмо кивают, а его жена – спокойная, как всегда, даже в самые страшные бури, – хватает меня за руку и спасает, тянет на второй этаж, в их спальню. С каждым шагом звуки затихают. Остается только тишина. Почему не скребутся демоны, однажды погубившие Ачика? Почему не шуршат в мешках с продуктами? Это они, я уверен. Раз формулы бессильны – остается одно объяснение. Если и оно неправильно – миру пришел конец.
Моему миру – конец.
Я смотрю на него, моего учителя, мертвого в своей постели – лицо бледное, руки сложены на груди, губы отчего-то черные; я не сразу задумываюсь почему и, лишь начав перебирать варианты, тут же сбиваюсь: тишину нарушает жена старого Исфахняна. Она положила руки мне на плечи, хотя ниже меня; видимо, встала на носочки.
— Он просил не говорить вам, Валентино, пока его не похоронят, но я не смогла, – вздыхает она. – Мои дочери и невестки сплошь говорят о старых демонах с нашей родной земли, но вы-то, Валентино, знаете, что все далеко не так. Я говорю вам правду, пусть мне и хочется принять суеверия.
— Нет, – я собираюсь с силами, чтобы найти хоть какие-то слова. – Я уже сам ничего не понимаю. Может, это и демоны. Слишком много в моей жизни стало колдовства – слишком многое оно меняет. Я привык разгадывать тайны, но совершенно иного рода..
— Он так же обычно говорил о вас.
Я смотрю на старого Исфахняна – вдруг чудесным образом оживет, вдруг в дом войдет странник Валентин с волшебным оживляющим зельем в фиале из черного стекла? – но все равно чувствую, как его жена улыбается.
— И, Валентино, послушайте, насчет свадьбы..
— Не надо, – я наконец поворачиваюсь к ней лицом. – Бросьте, оставьте эти заботы. Не до этого. Как-нибудь справлюсь сам. А если не справлюсь – что же, значит, придется вернуться к науке. К неоконченному труду. К зеркальным лабиринтам.. Не такой плохой исход. Я ведь ученый – был им когда-то.
— Нет. – Ее морщинистое лицо, как всегда, мягкое, а глаза – стальные. – Не брошу. Мы не бросим. Это была его последняя просьба, Валентино. Последнее, что он сказал, когда попрощался со всеми нами. Прислушайтесь: может, стены еще помнят эти неостывшие слова. Так, по крайней мере, обычно говорят. Я не могу подвести его. Никто из нас не может.
Неужели кажется? Замечаю в ее глазах слезы. Сжимаю морщинистую руку своими ладонями – и тогда жена моего старого Исфахняна дает себе волю, плачет, не стесняясь.
— Если бы он узнал, что я сам попросил, – улыбаюсь с трудом, – то не был бы против. Да и вас бы он никогда не ослушался.
— Он всегда был дамским угодником. – Она пытается даже рассмеяться. Получается неуверенно, как и у меня. Кажется, мы оба это понимаем. – Но нет, Валентино, не заставляйте меня проклинать себя до конца дней. Я уже проклинаю.
Хочу спросить «из-за чего же?», но она кивком просит подойти к кровати. Отпускает мои руки, берет небольшой медный таз, наполненный горячей водой – вижу еле различимый пар, – и говорит:
— Я хочу, чтобы мы с вами опустили его веки, Валентино. Он так хотел.