Страница 37 из 62
Нет. Не сейчас. Не тебе – человеку, под взглядом которого тускнеют картины. О, я помню, как однажды, еще девочкой, ты взял меня с собой в гости к добродушному толстому коллекционеру – он много смеялся, – чтобы показать, как взрослые решают вопросы, как договариваются и что делают, когда договориться не выходит. Он хотел купить картины у тебя, ты – у него; говорили вы много, ты – как обычно, вкрадчиво и грубовато, он – громко и эмоционально, размахивая свободной рукой, второй опирался на трость. Мы шли по коридору его дома, вы – впереди, я – сзади, и я видела, как после твоего пристального взора – от него меня всегда бросало в дрожь – тускнеют картины: краска бледнеет, исчезают улыбки с лиц охотников, а глаза прекрасных дев наполняются ужасом. И пока вы говорили, я не смела перебить – просто шла сзади, довольствуясь увядающим искусством, думая, можно ли вернуть все обратно и станешь ли ты это делать? Ты не стал. Долго беседовал с радушным хозяином, пока я играла с его дочерьми – только им я осмелилась сказать об увиденном, но они посмеялись; я бы поступила так же на их месте. И когда мы отправились домой – тот коллекционер проводил нас громогласным хохотом и широкой улыбкой, – ты рассказал мне о ртутных сердцах, и я запомнила эту истину, кажется, навсегда; рассказал, что сердце человеческое ничем не отличается от алхимической подделки: им можно управлять, влияя на чужие жизни, раздавая и отбирая любовь к юношам и девушкам, к отцам и матерям, к прекрасному и отвратительному. И мудрый взрослый, добавлял ты, знает об этом – и пользуется: зажимает их в собственных руках.. И так, сделал ты вывод, остановившись и взглянув мне в глаза столь же пристально, как глядел на картины, достигают целей. Становятся великими, богатыми – лопая чужие податливые сердца, меняя их ритм. Тот коллекционер вернулся к нам день спустя. Больше не улыбался – молил тебя сделать что-нибудь с его картинами, готов был пойти на что угодно, лишь бы вернуть жизнь искусству, столь ценимому им. В тот день я слышала, как бьется его ртутное сердце – и как ты сжимаешь его. Так ли ты теперь поступил с моим, замедлив и остановив? После той встречи ты стал называть себя художником – купил обветшавшие полотна за смешные деньги и срисовал их. Спросил, нравятся ли они мне, – я соврала, ответив «да». Они меня пугали. Быть может, не одну меня; быть может, и добродушного коллекционера, захворавшего и, как сплетничали, последние дни жизни ничего не евшего, умершего в слезах.
Я прошу Франсуазу рассказать о Валентино, и она, проверив, не подслушивает ли кто у двери – все слуги, кроме нее, старые что внутри, что снаружи, падкие до похвалы отца, эти бесчисленные птицы-падальщики в серо-черных одеждах под стать их сути, – садится рядом. Шепчет: все хорошо, он, разочарованный – все же я ранила его, все же подвела к черте! – не сдался, но.. тут верная Франсуаза снова плачет, сбивается, напоминает о моей свадьбе – обо всех приготовлениях, частично возложенных отцом на Валентино, о бесчисленных хлопотах и скором карнавале; ах, добавляет, как неудачно все складывается, какой ком из всего!
Ах, думаю я в противовес ей, как все складывается удачно. И это – мои мысли. Наконец – мои настоящие мысли. Русалка спряталась в зазеркалье. Отражение потеплело. Губы оттаяли. Слова вернулись.
— Как думаешь, верная Франсуаза, чем я могу помочь ему? – спрашиваю полушепотом. Зачем-то добавляю: – Валентино.
— Ничем, Софи, ничем! – Она прикладывает палец к губам. – Просто не подавайте виду, что вы – это снова вы. Иначе..
— Отец ведь все равно поймет. Ты знаешь.
— Тогда не попадайтесь ему на глаза! – Она пробегается взглядом по комнате. – Я скажу, что вам нездоровится, вы плохо спали, бредите.. да что угодно! Не попадайтесь, пока мне не выдастся шанс увидеть Валентино.
Шанс увидеть.. похоже, я все еще не до конца вернулась из мира снов и воспоминаний: говорят, иные поэты и художники живут в них всегда, становятся гениями – и как справляются? Я вспоминаю наши редкие спокойные встречи – когда мы не тревожились, что нас заметят случайно, что меня хватятся дома. Каждый раз, оказываясь рядом с моим Валентино, я чувствовала себя полной, будто наконец находила давно потерянный осколок себя, рассеивала свет жизни на весь спектр. Мы либо вместе выбирали книги – о, как часто Валентино ругался на мои любимые романы, хотя знал, что я охоча и до философии с наукой, пусть понимаю ее куда хуже искусства, в отличие от него, неспособного отличить оттенки цветов и узреть в трех грациях весны Боттичелли три такта богов Плотина, найти сокрытый смысл ветров рождения Венеры, – либо молча смотрели на голубизну лагуны, либо говорили о фантастических существах прошлого и фокусах, что творит величайший факир – солнечный свет. Как любил Валентино – нет, почему же, все еще любит, – рассуждать о нем, а еще – наполнять этим светом мои глаза; от его слов они, кажется, вправду начинали лучиться. Помню, как однажды, по дороге к нему после сильного дождя, споткнулась, поскользнулась, намокла – спешила, как и всегда, – и, войдя, прикрывая лицо рукой, будто таинственная незнакомка, тут же расплакалась. Он отвлекся от вычислений, бросил циркуль, обнял меня, а после, раскрасневшись – я поняла только потом, слишком переживала о том, какой уродиной явилась к нему, – снял грязное намокшее платье, усадил меня на кровать и, сев сзади, принялся массировать плечи, шепча что-то на латыни – не знал колыбельных и серенад, зато помнил мудрость древних, – а потом зарываться носом в мои волосы, согревать дыханием – почти драконьим. И когда я наконец сообразила, что произошло, то вспыхнула, но, повернувшись к Валентино лицом, все же подарила ему поцелуй – не первый наш, но самый чудесный; полный того самого солнечного света. Жаль, что даже парижские мастера не научились делать из него духи или помаду, сцеживать его, разделять в пробирках на утренний и вечерний.
Франсуаза снова плачет. Утирает слезы и, бормоча что-то невнятное, подходит к двери. Прежде чем уйти, шепчет, зачем-то прищурившись и чуть подавшись вперед:
— Помните, Софи, ничего этого, – она обводит руками комнату, – не было. И не попадайтесь вашему отцу на глаза как можно дольше!