Ртутные сердца

Она уходит, слабо кивнув мне. А я, не в силах бежать за ней, просто кричу – плевать на всех зевак, столпившихся вокруг; они отвлеклись от дел, замерли, слушают, перешептываются, хихикают или бьют хихикающих по рукам.

— И ты его любишь?!

— Я взрослая девушка, Валентино, – вздыхает Софи, не оборачиваясь. – Любовь – сказка для детей и юношей. А я из сказок уже выросла..

И она моя Софи – или русалка в ее обличье? Пусть, пусть будет так! – уходит. Кто-то шепчет мне на ухо: «И правильно делаешь, что не догоняешь, – с такой стервой ничего не добьешься, поищи лучше кого повеселее, ну или, сам знаешь, кого подоступнее..» И я не догоняю. Не хочу. Как тщетно надеяться на слова и на умозаключения. Жизнь толкает меня к колдовским таинствам, к странным книгам, эликсирам, всем этим пережиткам прошлого, чей век – я верю! – вскоре завершится, но они, подобно страшным водоворотам, губящим суда отважных путешественников, затягивают меня: ждут ли на морском дне цари, готовые исполнить желания? Да и вылечит ли меня, обреченного, наука? К чему вопросы. Ответ я и так знаю – нет.

Ухожу. Не успеваю сделать и нескольких шагов, как замечаю других зевак, столпившихся вокруг чего-то. Из любопытства останавливаюсь, не понимая, что меня привлекло; догадываюсь после – окровавленная рука художника, лежащего на мостовой; гримаса отвращения на его мертвом лице. Холст рядом порван, мир красок настиг день Страшного суда. Когда гибнет даже искусство, пора задуматься о бренности бытия и предопределенности всякого действия. Неужели это еще одна жертва дель Иалда? Творец, доверившийся его ядовитым словам. Такой же, как и я..

Неужели кончу так же, если ничего не выйдет? Если оба плана провалятся: в одном случае странник Валентин окажется лгуном и предателем, а в другом.. в другом я сам погублю нас обоих?

Плетясь домой, вспоминаю, как еще недавно – как резко все может перевернуться, и скорость не рассчитать! – Софи приходила ко мне, сказав, что отправилась обсуждать платья и сплетни на один из дамских вечеров, только сердобольной старой Франсуазе раскрыв правду. Позволяла мне расчесывать ее длинные светлые волосы – матушка когда-то научила меня, подмигнув и шепнув, что это пригодится даже ученому, – и целовать ее в щеки, потом в шею, а между этим рассказывать об эфире и мельчайших элементах, из которых состоит мир. Она меняла женские радости на мои порой дрожащие от прикосновения к прекрасному – к ней – руки и разговоры о науке, жадно задавала вопросы, над которыми я по-доброму смеялся; вот только стоило ли?

— Ты говоришь, что не бывает в природе ни крылатых грифонов, ни ужасных драконов, – раскрасневшись, шептала она, пока мои руки были заняты ее волосами и плечами. – Но почему тогда так много их в книгах, что я читаю, почему так верили в них мудрые древние, почему вечно я вижу их на картинах, скупаемых отцом, и почему легенды о них живы до сих пор – разве может быть столь долговечным что-то, не имеющее под собой основания? Разве может стать долговечной, ну например, хоть одна наука, не будь она близка к правде?

— Алхимия от правды далека, а живет уже тысячелетия, – смеялся я. – Но, может, ты и права. Может, когда-то бродили по земле, озаренной нашим же воображением, все эти хвостатые, пернатые и чешуйчатые чудовища, а потом.. тут моих знаний не хватает! Боюсь, даже мой старый учитель не даст ответа. Что-то стало с ними? А может, с нами? Может, мы утратили искру воображения, дающую жизнь всему самому чудесному, – и слишком много стали думать о камнях города и принципах движения тел? Слишком часто стали задавать вопрос «как» вместо «почему»?

— Да уж. – Софи постанывала от удовольствия, тяжело дышала; любила беседы и мои руки одинаково – какими фантастическими кажутся эти слова теперь! – Я до сих пор не знаю ответа на вопрос, почему тебя люблю.

— Зато я могу ответить на вопрос, как тебя люблю, – улыбался я, целуя ее в щеку. – И даже поставить эксперимент.

Говорили мы немного: слишком хотели ощущать друг друга. Целовались так долго, что порой Софи рассказывала мне, как дома, крутясь у зеркала и чувствуя себя красивой и желанной, замечала покраснения на подбородке – все, смеялась она, из-за моего свежевыбритого лица; но, добавляла, никаких кремов и масел она не втирала – сохраняла следы на память, до новой встречи, как хранят любовные письма. Ах, если бы мы обменивались ими, как герои многочисленных романов из лавки старого Исфахняна, сколь проще бы было напомнить Софи о моих чувствах, сколь проще – расколдовать!

На пороге дома сначала не замечаю Валентина, задремавшего у стены. При виде этого словно бы обессиленного, отдавшегося спасительной дреме колдуна, мудреца не выдерживаю: срываюсь на крик, потом – на слезы; когда так, у всех на глазах, плакал в последний раз? Он просыпается моментально, словно только этого и ждал. Встает, когда я дрожащими руками отпираю дверь, и заходит следом; молчит, пока я не успокаиваюсь, не делаю глубокий вдох, не скидываю утепленный плащ, не утираю слезы рукой и, притворяясь, будто все в порядке, не заявляю:

— Ваша книга, Валентин, будет готова к карнавалу. Я расскажу, куда вам идти и сколько денег уплатить, – надеюсь, вы довольны. – И тут же, чтобы снова не сорваться – почему, почему я не наделен одним лишь холодным разумом, истинным даром для любого ученого! – делаю вид, будто разбираю бумаги и карты на столе.

— Нет, не доволен, – спустя миг вижу надпись в тетради. Странник Валентин положил ее рядом. – Что случилось, Валентино?

— Случилось она, моя Софи! – Нужно рассказать кому-то, выпустить боль наружу, дать ей гоготать так, чтобы тряслись стены, – и раз уж странник Валентин живет со мной под одной крышей, пускай слушает, пускай это станет его платой. – Я встретил ее, Валентин, а она не отзывается ни на какие слова! Она.. просто уже не она! Дель Иалд, проклятый колдун, мерзавец! Скажите: что делать мне? – Сам не понимаю, зачем, но дергаю его за руку. – Что делать мне, как не плакать, когда ни чувства, ни наука не в силах помочь? И даже вас, мудреца и колдуна, я нахожу на пороге своего дома уснувшего и отчаявшегося!

— Вы превращаете меня в свое отражение, – пишет он и, не успеваю я спросить, о чем речь, моментально поясняет: – Я вовсе не отчаялся. Наоборот, у меня есть для вас решение. Если оно не покажется слишком спорным.