Ртутные сердца

И сейчас – впрочем, что такое «сейчас», когда и от времени Валентин отрешился, прислонившись спиной к холодной стене, но есть ли еще эта стена, сидит ли он еще у венецианского дома? – он вновь проживает все свои странствия, начавшиеся с позорного бегства после смерти трех его учителей. Нет, не бегства, они правильно шепнули ему – спасения. Валентин отплывает на корабле с торговцами, заплатив вдвойне – не хочет беспокойства, получает отдельную каюту, избавляется от лишних вопросов, – и сходит на чужой земле. Чувствует ее иное дыхание, свободное, полное воспоминаний о прошлом и надежд на будущее; грамотный, Валентин берется за новую работу – помогает считать и переписывать, учить и хитрить, работает на ростовщиков и рыночных торговцев, уличных факиров и ученых мужей, сетующих, что дети их хотят только одного – славы да признания. И так Валентин путешествует из города в город, чувствуя дыхание новых земель и порой, перед сном, пытаясь повторить его, медленно вдыхая и быстро выдыхая, иногда – наоборот, а порой стараясь не дышать вовсе так долго, как сможет. Он, вечный странник, ищет знания, чтобы потом вернуться в посещенные города и отдать им должок мудрыми книгами: общается с графами, называющими себя алхимиками и заявляющими, что застали времена христовы, с тех пор жизнь их продолжается, а не верите – просто посмотрите на обрывистые линии судьбы, изучите ладони; со слепыми всезнающими библиотекарями, во снах путешествующими по мирам звезд и садам расходящихся космических тропок; с авантюристами, готовыми менять имена, надевать женские платья и убивать всех, кого посчитают недостойными, – ради мести или вечной любви; с сумасшедшими, что зовут себя рыцарями и рассуждают о божественной мудрости словами примитивными, зато со всей смелостью кидаются на битвы с гигантами и, проиграв, не падают духом, только говорят сами с собой, решаясь на очередной подвиг; с печальными вдовами, капризами погубившими мужей и детей, одиноко перебирающими цветные леденцы, думая, что перед ними фамильные драгоценности, и шепча что-то невнятное о третьем пришествии и ста годах обещанного одиночества, об особняках, ушедших под землю со всеми страшными тайнами; со священниками, уверовавшими, что открыли истинное имя господне, но боящимися его раскрыть всуе, ведь тогда те, кто чтут План, те, кто говорят языком розы и креста, обо всем догадаются, запрут в гробу и закопают живьем; с университетскими учителями, считающими, что мир лишь иллюзия и важнее прочего смотреть внутрь себя, ведь все окружающее человека – сплошь его овеществленные мысли: прекрати думать – положишь конец существованию всего мира. Валентин беседует с каждым из встреченных, делает заметки, терпит все странности, просит доступа к книгам – иногда глупым и бесполезным, иногда – ценным настолько, что страшно прикасаться к ним. Знание его ширится, но так и не приходит понимание, как вновь сделать Полноту полной, как спастись самому – и спасти остальных – из клетки, наброшенной на род людской демиургом и его архонтами, зачаровавшими саму мудрость..

Не приходит, пока он, после многих лет странствий, поклявшийся молчать ровно пять лет, вновь не возвращается в Стамбул.

Корабль его сносит штормом, мысли путаются; чудовища снов отступают, зато реальность кусает больно, рвет когтями. Валентин слышит резкие голоса – всхлипы, вскрикивания; слышит свое имя.

И открывает глаза.

— Софи!

Я кричу – так, что оглядываются прохожие, – хотя уже стою рядом. Хватаю ее за руку, но она тут же отдергивает ее. Толкает меня в грудь. Пошатываюсь – земля уходит из-под ног, – не выдерживаю и падаю. Приподнимаюсь на локтях. Смотрю на нее, мою Софи, снизу вверх, как, наверное, смотрели герои Эллады на богинь-покровительниц, тех, кого назвали самыми прекрасными, и тех, от кого отрекались – но все же получали прощение и спасение.

Может, заколдовали не ее, а меня? Может, все, что происходит вокруг, – от странника Валентина до холодных глаз моей Софи, – просто оптическая иллюзия? И вместо солнца, воды, зеркал – всего, что отражает свет, морочит голову, – волшебные линзы, подобно тем, что используют, говорят, где-то на Востоке, дабы обманывать путников и подглядывать на много тысяч километров? Ах, какие глупости! Но только ими я себя и тешу. Нет, не хочу объяснять происходящее рационально! Формулы любви меня будоражат. Формулы нелюбви мне отвратительны.

— Валентино, – голос не строгий, не грозный, просто.. пустой. Не голос моей Софи! Словно чревовещатель говорит за нее. Словно.. – Что ты себе позволяешь? Я все сказала в прошлый раз. Зря мы это затеяли. Оставь меня.. Понимаешь?

— Но, Софи! – Я нахожу силы подняться не с первого раза. Хочу нежно взять ее за руку, но останавливаю себя – она снова оттолкнет меня, я почувствую ее холодную, словно чешуйчатую, кожу. Может, дель Иалд заключил сделку с русалками и одна из них, получившая в дар от него ноги, теперь притворяется моей дорогой Софи? Невозможно! Но от этих глупых мыслей не избавиться, я не готов бороться с таким соблазном – плох ученый, ослабленный любовью.

Делаю несколько глубоких вдохов. Прикрываю глаза. Перехожу на полушепот – пусть любопытные не подслушивают.

— Софи, послушай меня, пожалуйста, просто дай мне всего миг и не уходи.

Она смотрит на меня. Молчит, не кивает, но и не уходит.

— Я должен сказать тебе нечто важное. Тебя околдовали, Софи, ты просто этого не чувствуешь, как не почувствовал бы никто другой! Я вижу это, я знаю это! – Все же хватаю ее за руку. Не отталкивает меня, но и не сжимает ладонь в ответ. – Просто вспомни, как все было до этого. Вспомни ту ночь, когда я.. в общем, я прошу тебя, Софи, дай мне поцеловать тебя и разрушить чары, я должен хотя бы попытаться! Или вспомни все случившееся до того, как твой отец..

— Валентино, – останавливает она. Закатывает глаза, вздыхает, отнимает руку. Почему у нее такие бледные губы? – Ты просто не можешь принять правду. Ты выпрашиваешь поцелуи, ты оскорбляешь моего отца – и ради чего? Ради того, чтобы поверить в свои иллюзии? То, что было раньше, все эти дни и редкие ночи..

Она осекается. Кажется, глаза ее сверкают былым теплом. Неужели получилось?!

— Все это – пустые игры, – заканчивает она наконец. – Ты ученый, ты должен знать холод формул и горечь ошибочных гипотез. Так бы ты сказал, да? Так что просто.. оставь меня. Повзрослей. И не смей пугать меня так. Не смей трогать за руку. Скоро моя свадьба – надеюсь, хоть это тебе что-то скажет.