Харам

Саныч вдруг резко развернулся и подошел к окну. Посмотрел вниз, потом вышел из кухни в коридор и крикнул: «Женя!» Никто не отозвался. Он посмотрел на часы, потом вдруг резко обмяк и сел обратно в кресло.

— Да, точно, школа. В семь сорок автобус. Каждый раз забываю. Аж в голову ударило. Знаете, когда теряешь ребенка… Да. Извините. Вы сказали, что видели Хохотуна. Вчера?

Андрей вылил в освободившийся стакан остатки водки и выпил. По мере поступления алкоголя в мозг параноидальный клип событий минувшей ночи терял краски и звуки, становясь все более подходящим для изложения. История вышла длинной, но Саныч ни разу его не перебил.

— И что теперь? — спросил он после того, как Андрей закончил на пробуксовках во дворе.

Что означало: «А ко мне-то вы зачем пришли?»

— Мы могли бы наказать его, — ответил Андрей.

— Наказать? — переспросил Саныч шепотом, и вдруг стал похож на перепуганного ребенка.

— Да.

Язык не повернулся сказать точнее, но Андрей на полном серьезе собирался сделать это. Он боялся не меньше Саныча, но контролировал себя заметно лучше. В последнее время тренировок по управлению состояниями было предостаточно. И кроме страха он чувствовал удовлетворение. Как в то утро, когда шел вдоль реки на помощь. Сохранить лицо. Тогда это звучало как месть за унижение. Теперь же счет был намного длиннее, и унижение было далеко не первым пунктом.

Наказать Тварь.

Внутренний голос повторял ему эти два слова снова и снова. С самого утра, еще до того, как он сходил в котельную за топором. (А после того, как топор оказался в руках голос зазвучал намного увереннее и громче). И все это выглядело очень правильно и совершенно естественно. Естественно. Вот чего прежде всякий раз не хватало тому, что живет за дамбой. Тому, что звало Андрея к себе. Естественно. Иди ко мне. Оно говорило с Андреем через черкесов, через алкоголика и продавщицу. Через Тварь и ее сестру. Оно слало ему послания через статьи в Интернете и газетные заметки. Но по-настоящему пригласить квартиранта за реку оно смогло, только обратившись к нему через него самого.

Левкоев сидел за кухонным столом и молча смотрел в черное окно, обрамленное белыми занавесками с кроваво-красными вишенками. Он снова не успел встретить дочку, и она снова возвращалась из школы одна. Вторая смена заканчивала в шестнадцать пятьдесят. После ссоры с женой темноты вокруг стало как будто еще больше.

Как только перед Левкоевым появилась тарелка борща, в калитку громко постучали чем-то твердым: то ли камнем, то ли железкой. Загремела перевернутая собачья чашка и залаял Барс. Оксана застыла с банкой сметаны в руках и посмотрела на него так, словно кто-то невидимый держал нож у ее горла.

— Что?! Я никого не приглашал. И телефон выключил, как ты хотела. Может, поэтому и пришли.

Левкоев положил чистую ложку обратно и встал из-за стола. Перед входом он немного замешкался, выбирая между ботинками и калошами.

«А что покой? Покой нам только снится, — как любит повторять Николаевич, — Полицейский — это не работа, а образ жизни. Можно сказать, состояние души». После форменных ботинок, калоши на ногах ощущалась необыкновенно легко.

Левкоев выглянул наружу. У забора стояли двое. В свете фонаря он не сразу узнал новоиспеченного фермера, продырявившего дамбу, и интеллигентного алкаша из Прогресса, который прошлой осенью спер полкилометра трубы из садоводческого товарищества (а может быть, это был и не он). Одним словом, двоих папуасов. Всех, кто живет на Бермудах, в Советской называли папуасами.

— Добрый вечер. — Фермер протянул руку и натянуто улыбнулся. — Можно вас на два слова?

— Добрый, — ответил Левкоев.

Алкаш из Прогресса поздоровался длинно и витиевато, как на приеме у Елизаветы Второй. Он всегда был не к месту учтив, что во время допроса по поводу металлолома, что во время поисков за рекой его пропавшего ребенка. Когда это было? Лет восемь назад. Не меньше. У фермера, кажется, тоже пропал сын.

— Не смогли дозвониться, а дело срочное. Видите, я не теряю надежду на вашу помощь. В третий раз пробую. Должно же когда-нибудь повезти?

— Я так понял, на этот раз у вас коллективное обращение. — Левкоев кивнул на алкаша. — Или это моральная поддержка?

— Да, коллективное, можно сказать. Но об этом потом. Сначала, как вы любите, по фактам. В четверг ночью на меня напали. Попытались ворваться в дом. Я думаю, что это был тот самый маньяк, про которого у вас тут уже легенды слагают. Уверен, что это был он. В ночь на пятницу он скакал вокруг моего дома, стучал в окна и требовал, чтобы я открыл дверь. И он придет снова. Я в этом тоже уверен. Он придет, как только я вернусь.

Фермер как будто с трудом подбирал слова, и Левкоев глубоко втянул воздух носом, стараясь уловить запах алкоголя.

Так точно. Есть немного.

— Хотите заявить о нападении?

— Нет. Вернее, может быть и да. Я не знаю, как лучше. Но точно знаю, что он появится снова, как только я вернусь домой.

— Так и не возвращайтесь. Ферма, насколько я понимаю, не совсем ваша. Поезжайте к себе домой по-настоящему. Хватит вам этого курорта. Отдохнули.

Левкоев улыбнулся самодовольной улыбкой идиота. Пусть думают, что он идиот. Это лучше, чем если они поймут, что он не хочет соваться в это дело совсем по другим причинам.

— Извините меня, а куда он поедет? — вмешался алкаш. — У него дело. Он и пшеницу уже посеял. Он взял хозяйство в аренду и имеет право там находиться.

Его сверхделикатная манера общения начинала выводить из себя.

— Да пусть находится! Кто против? Пусть находится!

— Постойте, — сказал фермер. — Постойте. Я вам все объясню в двух словах.

Он снова взялся рассказывать про сына и про мертвецов на дне запруды, и в обещанные два слова история, разумеется, не вместилась. Левкоев замерз как собака. Улыбаться становилось все сложнее.

Бермуды, если разобраться, не его участок. Его участок — это прямоугольник между Ленина, Второй Пятилеткой, Гагарина и Розы Люксембург. А Бермуды — это результат кадрового голода в силовых структурах, факультативное ярмо, которое накинул ему на шею Николаевич, со словами: «Можешь там особенно не усердствовать. Пусть черкесы сами разбираются». И Хазрет, староста аула, тоже так считает.

В итоге папуасы предложили вступить в их боевой отряд и отправиться на поиски «маньяка». Отличная мысль. Левкоев театрально посмотрел по сторонам и заглянул во двор. Барс успокоился и спал в будке, а свет на кухне погас.