Харам

Часть восьмая Осень две тысячи семнадцатого

К осени две тысячи семнадцатого года обочины и огороды в Мамырском заросли травой, а стекла пустых домов покрылись толстым слоем пыли. Все то, что бросилось в глаза Андрею при первом знакомстве с аулом, появилось уже через три месяца после того, как люди покинули селение. В воздухе витал запах не собранного вовремя, прокисшего винограда, и громко щебетали птицы. Изредка на несколько минут в день птичий щебет обрывало мычание коров и скупая человеческая речь.

О том, что аул почти вымер, в районную администрацию сообщил местный почтальон. Происшествию уделили несколько минут на открытом совещании. Представители коммунальных и социальных служб выразили свою обеспокоенность, а замначальника районной полиции, напротив, воспринял эту новость с большим воодушевлением, ожидая резкого улучшения статистики по исчезновениям и нераскрытым делам.

Последним, кто в тот год уехал из аула, был Расул. После потери жены и дочери он перестал ходить на работу и днями лежал во дворе под машиной.

— Что-то мост загудел, — отвечал он, когда кто-то из оставшихся пятерых соседей спрашивал его, что случилось.

Хазрет предлагал помочь, а Гаджи и Мурадин кривили губы в усмешке. Каждый раз в руках у Расула оказывался один и тот же ключ на тридцать два. Таких больших болтов и гаек в машине не было.

Вечерами Расул ходил на остановку встречать жену. По пути он всегда держал руки в карманах, придерживая штаны, ставшие большими за три месяца одиночества. Семичасовая маршрутка, на которой обычно возвращалась домой Зухра, не останавливаясь, проезжала мимо. Он провожал ее взглядом и потом еще долго сидел на лавке, глядя то на небо, то на таксофон, то на опустевший аул, и тер лоб, как будто пытаясь сообразить, что же все-таки произошло. Понять или просто вспомнить ему никогда не удавалось, и, раздосадованный, в начале двенадцатого ночи он возвращался домой. По пути ему часто попадалась бывшая соседская девчонка, а теперь жена фермера, живущего за аулом. Она несла вишневый компот мужу в поле (свеженький, только сварила) и всегда была в парандже. Расул узнавал ее по голосу. Она здоровалась и спрашивала про жену и дочь.

— Дочка у бабушки, — охотно отвечал Расул, — А Зухра, наверное, дома. Ходил ее встречать, но видимо, разошлись.

Ему не приходило в голову, что последние вишни попадали и сгнили почти полгода назад, что ночью в поле фермеру делать нечего и что разминуться с женой на одной-единственной улице невозможно. После того, как сумасшедшего едва не сбила машина, Хазрет позвонил брату Расула в Архангельск, и тот забрал Расула к себе. Впервые в жизни Хазрет обрадовался отъезду из аула кого-то из соседей.

Сам Хазрет отказался от приглашения сына, и Зулейха тоже отказалась, хотя уже тогда знала, что тяжело больна. За неделю до смерти, утром, она не смогла встать с кровати, и Хазрету пришлось впервые подоить коров. Это оказалось несложно. Намного легче, чем сидеть дома.

После того, как стадо сдали на мясо, Звездочку и Гульнару Хазрет пас сам.

— Мой капитан, — мысленно называла мужа Зулейха, приподнявшись на локте и глядя сквозь окно на Козью горку.

Хазрет, одной рукой опираясь на палку, а другую прижав козырьком ко лбу, стоял в волнах колышущейся на ветру травы и смотрел вдаль. Его корабль шел ко дну, и он, как и подобает капитану, оставался на мостике. Она так и не решилась рассказать мужу о том, как любит его. Не решалась, пока была молодой, а потом, из уст старухи, такие признания звучали бы совсем дурно. Ее любовь умерла вместе с ней в один из ноябрьских дней.

Все хлопоты взял на себя сын, Хазрету оставалось только отыскать свою старую каракулевую шапку. Из города приехали люди в серых робах, и все было сделано, как завещал Пророк Магомед, до захода солнца. Хазрет снова отказался переезжать к сыну и к ночи остался один, как чабан в степи. Жаль в доме нельзя было развести костер. Газовая печь никогда не согревает изнутри.

Поминальный обед получился сам собой, когда на следующий день Хазрет вышел к лавке с тарелкой супа. Призраков собралось так много, что полянка под орехом погрузилась в туман. Он рассказал им про то, как плакала от счастья Зулейха, когда Сабина Айвазова набрала сто баллов, про лепешки с сыром, которые жена умела готовить лучше всех на свете, и про то, как смело смотрела она в лицо смерти, когда ее доедал рак. И каждый раз, упоминая жену, он называл ее по имени.

После той ночи, когда Горный Хохотун забрался на подоконник детской комнаты, Мурадин отправил Гуну с детьми в город. Ему казалось, что он вернулся в аул из-за фазенды и денег, и он ни разу не вспомнил, как против собственной воли, глядя в глаза твари, открыл ей окно. Он стал называть ее Старшей сестрой, и однажды утром собственноручно убил лопатой Кунака за то, что тот опрокинул неудачно поставленную банку с кровью.

За лето Мурадин сделал два важных открытия. Первое — когда зашел в гости к Аллаудину, который обещал отремонтировать крышу и вдруг перестал отвечать на звонки. Дверь была незаперта, а в доме все (включая деньги на полке и золотые сережки в хрустальной вазочке) лежало так, словно хозяева вдруг испарились. Второе — когда нашел на пороге чужой смартфон и геометку в нем, указывающую на место в лесу недалеко от Советской. Открытия несколько поддержали боевой дух Мурадина и компании, но не решали главной проблемы.

— Братан, я в курсе, что заслуженным донорам положен бесплатный проезд в городском автотранспорте, — сказал как-то Гаджи. — Но у нас не ходят троллейбусы. И по утрам мне как-то совсем хреново.

В тот день они договорились кормить Сестру людьми.

Массовое убийство на ферме Байрамуковых оставалось незамеченным до тех пор, пока после нескольких неудачных попыток купить баранины Азамат не решил навестить своего старого друга. Во дворе фермы, рядом с запыленными «Жигулями», среди бурьянов и мертвых баранов борзый «Мерседес АМЖ» белого цвета в фирменном обвесе вдруг растерял значительную часть имиджа, как и его хозяин, который после увиденного долго приходил в себя, сидя на пороге и обхватив голову руками. Труп хозяйки и ее сына так и не нашли, заочно посчитав их жертвами.

Существо, в которое превратилась Зурида, поселилось у матери.

— Тебе же нравится молчать? — часто спрашивала Тварь, прежде чем заткнуть рот старухе кляпом.

На ночь, когда уходила, она привязывала мать полотенцами к кровати, а днем позволяла прибраться в доме и приготовить поесть. Несмотря на болезнь и страшное соседство, старуха еще долгое время оставалась жива.