Харам

Двенадцать шагов вперед. Двенадцать шагов назад. Зурида смотрит под ноги и вспоминает то, чего помнить не должна. Тень от тутовника ей кажется жидкой и рваной, не то что тень от винограда, который когда-то рос перед входом и закрывал окна. Деревянный смоленый кол на углу забора — это все, что осталось от шпалеры. Хороший кол. Крепкий. К нему когда-то привязывали лошадей.

Она думает о том, как хорошо было бы сейчас снова оказаться в колодце. Там прохладно и тихо. Можно было бы взять с собой Тимурика. Ему бы там точно понравилось. Она мягко улыбается себе, как тайному сообщнику, и рот изгибается неузнаваемой линией. И ей самой кажется, что улыбается вовсе не она.

Можно было бы сказать Казбеку, что Тимур умер во сне.

Гениально. Так просто. Все гениальное просто.

Сзади лязгнул металл, и Зурида резко обернулась.

Громыхая цепью, собака вылезла из будки и зарычала. Все это время Айза беззвучно наблюдала за изменившейся хозяйкой, пока вдруг не прочла у нее на лице что-то совершенно невообразимое.

— А это еще что такое? Ты мне угрожаешь? Успокойся, пожалуйста. Между «подумала» и «сделала» огромная разница. Это же мой сын, и я его люблю. Правда, Тимурик?

Зурида склонилась над коляской. Ребенок вжался в сиденье, а потом вдруг скривился и отвернулся. Запах. За сегодня она уже трижды чистила зубы, и все равно — как будто поела из кучи за кошарой. Она посмотрела на шею сына. Взгляд буквально прилип на несколько секунд к синей жилке, и во рту пересохло. Жажда. Триста грамм бесконечно мало для чувства, которое не умещается ни в ведре, ни в человеке, ни в чем-либо еще. Тимур захныкал и громко залаяла собака. Зурида зажмурила глаза, сбрасывая наваждение, и снова их открыла.

— Заткнитесь вы оба! Или я не знаю, что сделаю!

И они оба — и ребенок, и собака — вдруг замолчали.

Нальбий надевал второй кроссовок, когда его позвала сестра.

Ну да, точно. Мама рассказала, с какой скоростью ехать в Советскую и как вести себя на дискотеке, отец напомнил про ЕГЭ (какое ЕГЭ, папа, — сейчас каникулы) и обозначил час, после которого он может оставаться ночевать на улице, а вот напутствие от младшей сестры Нальбий получить забыл.

Он разулся и пошел к Белле.

В желтом полумраке детской — снова упало напряжение в сети — в окружении ободранных пупсов и лошадок сестра выглядела болезненной и никому не нужной. Тусклый свет был даже хуже, чем свет моргающий, который случался, когда дядя Гаджи работал со сваркой.

— Что случилось, шипху[2]?

— Беда случилась, Нальбий. Вот, посмотри, — не поднимаясь с пола, сестра протянула ему Катю. — Сможешь сделать?

— Опять?

Кукла Катя не нравилась Нальбию. Во-первых, у бабушкиного подарка, найденного на чердаке, все время что-то отваливалась, а во-вторых, кукла выглядела зловеще живой. Даже с оторванными конечностями. Особенно с оторванными конечностями. Особенно, когда он брал ее в руки.

Она была небрежно одета и выглядела взросло. Ситцевая блузка на двух пуговицах, которую можно снять одним движением руки, без вопросов и без возражений. Катя выглядела согласной на все. Покорной до учащенного сердцебиения и тяжести в паху. И еще это русское имя. Он ненавидел себя за эти гадкие мысли и в то же время не мог от них избавиться, как ни старался.

Нальбий небрежно взял куклу и отвалившуюся часть — на этот раз это была черепушка с волосами. Редкие белые волосы очень неприятно сочетались с детским лицом игрушки. В полой голове виднелись проволочки и грузики — механизм моргающих глаз. Из-под перекошенной блузки выглядывал холмик пластмассовой женской груди. Нальбий почувствовал омерзительное возбуждение, как если бы смотрел на совокупляющихся лошадей или собак. Чтобы думать правильно и не думать неправильно, отец советовал молиться, но эти мысли были настолько грязными и мерзкими, что уже само упоминание о них в обращении к Всевышнему должно было быть смертным грехом.

Не разбираясь толком, где на макушке перед, а где зад, он приставил черепушку и прихлопнул ее ладонью. Щелкнуло заподлицо. Кукла закрыла глаза, выдержала паузу, а потом открыла, как будто вернулась к жизни.

— Ты бы лучше порисовала, — сказал он сестре, потом перевел взгляд на тускло горящую лампу. — Ну, или с котом поиграй.

— Кот не умеет говорить.

— А Катя умеет?

— А Катя умеет, — с расстановкой ответила сестра, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющимся, — но только, когда мы одни.

Сестра посадила Катю к стене, и та вытаращилась на Нальбия пустым взглядом пластмассовых глаз.

— И о чем она говорит?

— О тебе. Она все время говорит мне только о тебе. Мне кажется, что ты ей очень нравишься.

Зурида чувствовала, что ей снова нужно в Дом Смеха. Зачем? Почему? Будет ли этот раз последним? Ничего этого она не знала. Приготовления ко второму визиту были не такими долгими и основательными, как к первому. Перед ужином она «убедительно» поговорила с Казбеком, приправила упаковкой «Цетрина» осетинский пирог и еще одну таблетку бросила в детскую бутылочку со смесью. Мамочке нужно ненадолго отлучиться, и она хочет быть уверена, что в ее отсутствие все будет хорошо.

Айза провожала ее громким лаем. Трехдневная голодовка ничему не научила тупую сучку. Жду не дождусь, когда Хохотун закажет какое-нибудь животное. При мысли о древнем демоне сердце застучало быстрее и громче.

Как он выглядит, если его вообще возможно увидеть? Великан с глазом-луной, вписанный в пейзаж, как на картинах Сальвадора Дали? Дохлый щенок? Обезьяна? Или босоногая женщина, бегущая сломя голову по ночному лесу?

В принципе, кажется, подходит любой ответ из предложенных.

Она быстро добралась до вершины горы, быстро спустилась с обрыва на Ступеньку Годзиллы, быстро забралась в древний колодец. Все ускорилось. Сама она стала тверже в намерениях и физически крепче. Может, не олимпийский чемпион по легкой атлетике, но… Скажем, если бы ей пришлось навестить Казбека сегодня ночью, то она не стала бы тратить время на выдумывание легенды и почти наверняка управилась бы без швейной иглы.