Харам

Ноги замерзли и устали. Она вспомнила про обещанный синоптиками дождь, вытащила банки и спички и постелила пакет у стены на небольшой холмик. Если начнет заливать, это место скроется под водой последним. Рядом с холмиком из-под земли торчала какая-то тряпка, Зурида потянула и вытащила мягкую игрушку, которая тут же уставилась на нее круглыми затуманенными глазами, как у того щенка, который ее укусил. Настолько слипшаяся и грязная, что невозможно было понять, кто это. Зурида сначала решила, что обезьяна (кто еще оставляет после себя банановые корки?), но, приглядевшись, поняла, что это кот. Она выбросила его в темноту. Села на пакет, прижалась спиной к стене и положила перед собой включенный фонарь.

Время шло медленно и вязко. Темнота из серой стала фиолетово-черной. Она начиналась за границей света сразу, без перехода, как будто Зурида сидела в пузыре из света, погруженном в нефть. Не было ни комаров, ни мошкары. Зурида зачерпывала песок и медленно пересыпала его из руки в руку. Голова тяжелела. Песок сыпался тише, чем шумела река внизу, но и его было слышно. Крупнозернистый и колючий, как песчинки в скрабе. Такой же как в дольменах у реки. Таким песком точно не станешь наполнять песочницу. В детстве Фатима говорила, что на самом деле — это не песок, а рассыпавшиеся от времени кости тысяч мертвецов, похороненных здесь.

Глупость, конечно.

Сверху послышался тихий вкрадчивый звук. Как дома в ветер ветка тутовника скребла по крыше, так что-то снаружи скребло плиту. Трос вдруг дернулся и лежавший на земле крючок подпрыгнул. Вздрогнуло облачко мошкары, висящее над телефоном. Зурида облизала губы и прислушалась.

Ахмед не говорил прямо, что Хохотун будет внутри, но как еще можно было понимать его слова о том, что молоко и мухи, это как стук в дверь. Зурида открыла банку, и в нос ударил кислый запах. Всю ночь и целый день молоко простояло в холодильнике. Несколько секунд спустя запах как будто исчез. Зурида поднесла банку к лицу, понюхала и отхлебнула. Так и есть — прокисло. И что теперь? Он уйдет? Она поставила банку на середину рядом с банановой кожурой и стала ждать. Снаружи все стихло.

Привкус прокисшего молока во рту усилился. От напряжения, с которым она вслушивалась в тишину, звенело в ушах.

Ждать. Просто сидеть и ждать. Внимательно. Он не повторяет дважды.

Еще некоторое время спустя ее начало подташнивать, как на ранних сроках беременности. То кисленького, то солененького. И возникло еще другое, незнакомое ощущение. Ты сама поймешь, когда пора. Ахмед правильно сделал, что не стал объяснять. Бессмысленно пытаться объяснить это словами. Зурида высыпала на землю сухих мух и зажгла спичку. Едкий дым тонкой струйкой устремился вверх.

— Ты меня слышишь? — вдруг осмелев, задрав голову, крикнула она, — Спускайся. Я принесла тебе гостинцы. Я прошу спасти меня и готова заплатить.

Как будто в ответ наверху снова что-то прошуршало, и в сером кругу дыры появился силуэт птицы. Это он? Хохотун? Или просто ворона? Но разве ей не положено ночью спать?

— Хочешь молочка? Давай, спускайся. Попей. Очень полезно для горла. Особенно если с медом. Но с горелыми мухами тоже ничего.

Она хихикнула и прикрыла рот ладошкой. Птица нерешительно топталась на краю и подергивала головой, глядя на Зуриду то одним, то другим глазом.

— Не хочешь? Ну как хочешь. Мне же больше достанется.

Она вдруг схватила банку и одним глотком осушила ее до дна. На краю дыры появились еще две птицы и тоже стали заглядывать вниз. Зурида слышала, как толкаясь, они шелестели крыльями и видела маленькие белые огоньки в их глазах — это отражалась луна. Потом появились еще четыре. Птицы плотным кругом обступили дыру.

— Что расселились? Все. Концерт окончен. Давайте, валите отсюда.

Зурида поднялась на ноги, подпрыгнула и взмахнула руками. Потом еще и еще.

— Валите отсюда! Это мой дом! Это мое мясо! Убирайтесь отсюда на хрен! — кричала она, громко смеясь.

Стая ворон поднялась в небо, и шум крыльев разнесся далеко по ночному ущелью.

Ее разбудило громкое блеяние овцы. Одной-единственной. Не требовательное и настойчивое, каким оно обычно бывает по утрам, а растерянное и испуганное, как если бы животное отбилось от отары. Зурида раскрыла глаза и села в кровати.

Снаружи было светло, но самого солнца не было видно. Тень от дома вытянулась и коньком крыши касалась края дороги. Из окна воняло овечьим пометом. Слишком широко раздвинутые занавески обнажили грязные потеки под подоконником. Ребенок, уже одетый и умытый, сидел в манеже и облизывал какую-то незнакомую игрушку ядовито-фиолетового цвета. Шкаф, кровать, манеж, тумбочка и стол стояли как-то не так, как будто, пока она спала, мебель немного передвинули и развернули.

Левая рука нащупала спинку кровати, но опора вдруг оказалась не нужна. Впервые за две недели. И ни головокружения, ни болей в подреберье. Зурида поднялась на ноги и осторожно прошлась по комнате от кровати до окна.

Ребенок отложил игрушку в сторону и повернулся к ней лицом. Ей вдруг захотелось взять его на руки. На лице сама собой появилась улыбка, и встречная улыбка отражением появилась на губах малыша, и … чувство исчезло так же быстро, как возникло.

Зурида отвернулась.

На подоконнике лежала катушка ниток с иглой, рядом стояла банка с пуговицами. А старые институтские джинсы лежат сейчас в ванной, в корзине для грязного белья. Тот момент, когда она аккуратно, стараясь не шуметь, сняла с себя джинсы, Зурида помнила очень отчетливо. Еще помнила, как разлаялась Айза и как она пыталась ее успокоить. Еще — ночной холод и шлепки голых ступней по камням. И силуэты птиц на фоне светлого круга. Вкус прокисшего козьего молока и запах тлеющих мух. И смех. Раздирающий, выворачивающий наизнанку смех.

— Проснулась, Спящая Красавица?

Зурида резко подняла голову. Казбек стоял в двух шагах за стеклом. Должно быть, время от времени он заглядывал в комнату, чтобы убедиться, что с сыном все хорошо.

— Привет.

— Привет.

— Поможешь? — он показал ей вымазанные в кровь ладони.

За спиной мужа, на перекладине вниз головой висела разбудившая Зуриду овечка. Теперь она смолкла навсегда.

— Соль?

Он кивнул. Пока Казбек будет натирать солью шкуру, она выльет кровь, отдаст Айзе кишки и помоет ведра. Сам он никогда не помоет.

— Две минуты. Красавица должна привести себя в порядок.