Харам

Гул потек рекой к широким распашным дверям у выхода на перрон. Электронные часы над дверьми показывали двадцать три ноль две. Еще есть восемь минут на то, чтобы разбудить Сэма и добежать до любого вагона. Поговорить с проводником, позвонить предкам и попросить, чтобы сбросили денег на карту. Здравствуй дом и прощайте мечты. Толпа вытекла из зала, эхо смолкло, и внутри, кроме них двоих, не осталось никого.

На самом деле все было не так уж и плохо. Вокзальные лавки были немногим хуже узких и скрипучих кроватей в «Какаду» (двести пятьдесят шесть рублей за ночь плюс сотка за каждую смену белья), а по утрам в туалетах было чисто; на раковинах стояло жидкое мыло, из крана текла горячая вода. Черт, да здесь был даже бесплатный вай-фай. «Мы жили на вокзале, — скажет он своей девушке, когда она появится. — Там была отличная акустика». Она восхитится его аскетизмом и засмеется. Откуда ей знать про чистые туалеты и вай-фай? А потом, позже, когда придет Большой Успех, Игорь будет часто вспоминать свои первые гастроли в газетных и телевизионных интервью.

Да, неплохо, и все же лучше было бы вернуться обратно в «Какаду».

Попав точно в паузу между ударами колес уходящего поезда, хлопнула дверь. Игорь сел и потер глаза. За ночлег они платили копам музыкой, хотя набор инструментов и мало подходил под музыкальные предпочтения стражей порядка (а, ну-ка, пацаны, сбацайте «Коку Джамбу»). Но это оказался не патруль.

От дверей вглубь зала неторопливо шагал человек средних лет в слишком теплом для летнего вечера свитере и мятых широких брюках. В такт шагам позвякивали висевшие на пальце ключи. Для гопника он был староват и неудобно одет. Для педика (а время от времени к ним подруливали и такие персонажи, неправильно понимавшие сценический образ и намекавшие на совместный оплачиваемый поход в туалет) — слишком толстым и неухоженным.

— Салам, босяки.

Человек произнес приветствие нарочито небрежно, явно стараясь придать ситуации спонтанный и естественный характер. Актер из него был так себе.

— Здрасьте, — ответил Игорь за двоих.

Черкес, армянин или грузин. Игорь мог услышать, прилипший после дождя к резонатору листок акации, но все кавказцы, как китайцы, всегда оставались для него на одно лицо. Человек сел на край лавки и кивнул на ханг.

— Можно попробовать?

— Да, конечно, — ответил Игорь вместо крутившегося в голове «да пошел бы ты…». — Только, пожалуйста, поаккуратней.

Он достал инструмент из-под лавки и протянул незнакомцу.

— На медный таз похоже, — сказал человек, покрутив ханг в руках.

А если бы он перевернул его, то сказал бы «на летающую тарелку». Так говорили десять из десяти. На самом деле ударный инструмент (хотя отдельные музыканты причисляли ханг к барабанам, Игорь был категорически против такого упрощения) был похож на телепорт. За пару минут он мог унести слушателя на Альфу Центавра. Восемь мелодичных тонов и бесконечность в каждом звуке. Человек дважды шлепнул ладонью по дну. По залу прокатились два глубоких протяжных вздоха.

— И звучит как таз.

Игорь пожал плечами. Пройти сквозь телепорт мог не каждый.

— И что, получается? — спросил человек, возвращая инструмент.

— В смысле?

— В смысле, как шоу-бизнес?

— С шоу норм, а бизнес так себе. Вторая половина недели всегда тухляк. С понедельника новая волна курортников прибудет, тогда, может, и бизнес попрет.

Тухлая вторая половина недели длилась почти месяц, с самого первого дня их приезда. Игорь вспомнил сегодняшний концерт и чела с пачкой купюр в руке, ни одна из которых не упала в раскрытый рюкзак.

— Можно не ждать понедельника, — Игорь почувствовал, что они переходят к главному вопросу, с которым собеседник сюда пришел. — У меня тут неподалеку фазенда. Барашка-марашка, такие вещи. Работники нужны. Два косаря на нос за день. Расчет в конце недели.

Заскрипела дверная пружина, и в зал вошли мужчина с женщиной и ребенком.

«Кисловодск — Санкт-Петербург. Время отправления два часа восемнадцать минут», — пронеслось в голове. Можно было устраиваться диспетчером. Новый знакомый бросил в сторону новоприбывших короткий и как будто недовольный взгляд.

— Ну так что?

Две тысячи на человека — это четыре тысячи на двоих, они могли бы существенно улучшить свое финансовое положение, разнообразить рацион и снова вернуться в «Какаду».

— Ну, я думаю, пару дней мы могли бы поработать, но мне нужно посоветоваться с товарищем. А что нужно делать?

— Сено сложить нужно. И пару дней мало, неделя нужна.

Перспектива провести неделю среди барашков-марашков не особенно пленяла воображение. За неделю точку мог занять парень с саксофоном, который толокся у цветочного ларька. Новый знакомый, ищущий по ночам на вокзалах работников, тоже не внушал доверия. Но четыре тысячи в день — это был очень тяжелый аргумент.

— Завтрак, обед и ужин, крыша над головой, душ, телевизор. В конце недели шашлык-машлык и литр водки за счет заведения. Как в санатории.

От слова «шашлык» рот наполнился слюной, а от слова «душ» зачесались спина и шея. Водные процедуры в вокзальном туалете, даже когда из крана текла горячая вода, носили формальный характер.

— Я понял. Но мне все равно нужно посоветоваться с товарищем, — Игорь кивнул на спящего Сэма.

На самом деле все и так было ясно.

Начало смеркаться, и Андрей вернулся в дом. У детского стульчика под тутовником остались стоять четыре пустых пивных бутылки. Критическая доза была достигнута, процесс обнуления запущен, впервые за последний месяц и, хочется надеяться, в последний раз за этот год.

Из-за тухлого привкуса воды «Доширак» балансировал на грани съедобного. Вилки на кухне отсутствовали в принципе, как на поминках, ножи были керамическими, а ложки деревянными, расписанными красными и золотыми вензелями на черном. Привет из Хохломы маленькому южному дурдому.

Еще бутылку он приговорил за ужином, и к обнулению она не имела никакого отношения. Дикость места, в котором он поселился, как высота на крыше многоэтажки, ощущалась даже с закрытыми глазами. В сгустившихся сумерках за окном стрекотали сверчки и ухали совы.