Страница 69 из 226
Милый мой, так хотелось бы поболтать еще, но сон меня сморил. Разумеется, сон не может победить любовь, это лишь другое состояние любви: свернешься под одеялом, и тебе кажется, что уже не 28 февраля, а 28 апреля. Сейчас я закрою глаза, вытянусь, обнявшись с Вами, и засну, прижавшись щекой к Вашему плечу. Нельсон, я люблю Вас очень, я принадлежу Вам. Поцелуйте меня. Ладно, писать об этом — бесполезно. Знаете, Нельсон, правда же, Вы это знаете? Так вспомните же.
Первый день весны, пленительный и нежный, чуточку с печалью. Но в сердце моем печали нет. Вы как-то мне сказали, что я жду радости и печали одновременно. Так вот, знайте, приехав к Вам, я отказываюсь от печали. У меня сверкающий новизной паспорт с отвратительной маленькой фотографией, сверкающие новые одежды — в процессе производства, и только сердце мое не назовешь засверкавшим заново, оно и прежде пламенело.
В пятницу вечером в одном погребке, где мы обычно пьем скотч, встретили Кёстлера. Он только что вернулся из Италии, куда ездил на машине, усталый, одинокий, после долгой и трудной дороги. Мне следовало дать ему бутылкой по голове, как Вы говорите, — и я проявила ледяное равнодушие, которым он был несколько обескуражен. С полчаса мы поговорили. Он пригласил распить с ним бутылочку белого бургундского в качестве аперитива. Находясь в состоянии тяжкого похмелья, он был страшно напуган событиями в Чехословакии{154} до такой степени, что был убежден: в случае войны американцы посадят его в концентрационный лагерь, если русские прежде не расстреляют. Это жалкий лжец, жалкий предатель, ничтожный слабак. Он просто вызывал у меня отвращение в печальном своем распаде. Он едет в США, но в Чикаго не остановится, в любом случае, никакого внимания он не заслуживает. Ричард Райт, у которого я была дома, мои чувства абсолютно разделяет. Он заметил: «Этот Кёстлер остался коммунистом; стоит ему Вас увидеть, как тотчас же он начинает Вас обвинять». Я же подозреваю, что, когда он якобы мучается угрызениями совести по поводу того, что некогда был коммунистом, в действительности это означает, что он казнится, оттого что перестал быть коммунистом, теперь они вот-вот выиграют, а он стремится лишь к одному — быть на стороне победителей.
Многие люди живут в страхе. Если коммунисты захватят власть в Италии, что тогда будет во Франции? Ходят невероятные слухи о возможной русской оккупации и что в случае, если она будет иметь место, русские устроят резню и уничтожат женщин и детей. И прочее в том же роде! Похоже, людям нравится страх, который освобождает их от какой бы то ни было ответственности — типичный эскепизм. Я и сама не отличаюсь отвагой, мысль о смерти мне ненавистна. Если же суждено умереть, так умрем, я не желаю заранее умереть от страха.
Да, Райты — чрезвычайно симпатичное семейство. Он действительно превосходит большинство французских интеллектуалов в живости, веселости, юморе. И жена очень симпатичная. А какая восхитительная кулинарка! Мне бы хотелось уметь готовить, как она, тогда бы уж точно Вы любили бы меня до ста лет. Он обратил мое внимание на один маленький городок возле Мехико, название которого означает «коровьи рога», — очаровательно! Они знакомы с этим Пумой, который так вероломно пытался поцеловать Вашу личную лягушку. По их мнению, он мелкий карьерист, чернобородый дурак. В результате теперь всякий раз, когда мы встречаемся, он просит меня об услуге: не могла бы я помочь ему — с выставкой, со статьей? И прочее. Даже когда я не одна, он пристает ко мне с пятиминутными разговорами прямо посреди бара.
Новая история с евреечкой. Каждую неделю, после наших свиданий она оказывается не в состоянии ни работать, ни спать целыми сутками, и, следовательно, надо бы встречаться пореже. Меня это вполне устраивает. Также в результате встреч со мной Безобразную женщину постоянно рвет. Это пугает. Что же во мне такого зловредного? А Вы что сделаете, увидев меня? Заплачете? Или Вас начнет тошнить?? И то и другое? Может, мне лучше не приезжать?
Нет уж, все равно приеду. Думаю об этом непрестанно. Как это будет дивно, весна с Вами в Гватемале. Я в ожидании. В любви и счастье. Крепко Вас целую.
Ваша Симона
Мой любимый. Париж хорош, как никогда. Сидя в Люксембургском саду, я подолгу рассматриваю голые черные деревья на фоне бледно-розового неба. От сильного насморка у меня поднялась температура, каждый день пью кипящий грог с кучей таблеток, в результате возникает довольно приятное состояние отстранения от самой себя. Мне ужасно это нравится. Вчера — чудесный вечер, джазовый концерт оказался, возможно, лучшим из всего того, что случилось мне видеть за последние годы. Зал Плейель, такой же большой, как Карнеги-холл, был переполнен публикой, большей частью молодой и полной безумного энтузиазма. На входе творилось просто смертоубийство, хотя все места были забронированы бог знает когда. Кроме Армстронга играл превосходный пианист по имени Хайнс или что-то в этом роде, а также кларнет, тромбон, ударные и контрабас — лучшие в Соединенных Штатах. Толстая лоснящаяся негритянка Мидлтон пела восхитительно. Да, поистине то был дивный вечер. А после обеда весьма приятная встреча состоялась у старого Галлимара (мой издатель), который открыл двери своих прекрасных апартаментов для чернокожих из «Африканского присутствия», чтобы принять Луи Армстронга. Сюда устремилась вся черная интеллигенция Франции, все парижские артисты. Когда вошел Армстронг, молодые африканцы исполнили номер на там-тамах, а одна девушка пригласила его станцевать. Это было симпатично. Полно репортеров с фотоаппаратами, полно американцев. Пума, фат чернобородый, вызывает всеобщую ненависть, потому что у всех клянчит помощи, чтобы продать свои картины. Само собой разумеется, что чета Райт тоже присутствовала, наряду с другими американскими интеллектуалами, которыми Париж изобилует. В будущем году их станет больше на одного ни на кого не похожего американского крокодила, которого нам так здесь не хватает.