Страница 67 из 226
Ну так вот, мой милый, не зря я Вас дразнила этим Пумой. И сегодня я знаю мужчин не лучше, чем в тот момент, когда Вы мне сказали, что лицо мое не побуждает к флирту. И все же я почуяла нечто подозрительное и, отправляясь смотреть картины, остерегалась. Картины интересные, даже очень, у него есть кое-что за душой, и потом, при всем своем безумии он мил. Но что же это у вас, американцев, за манера — домогаться поцелуя у женщин, которых вы не знаете? Никогда ни один француз не пытался брать меня приступом. Всякий раз (не так уж и часто) возникала молчаливая или высказанная договоренность, прежде чем я с кем-нибудь ложилась в постель. И никто не осмелился полагаться только на свою наглость. Пума же, как настоящий американец, не побоялся. У Вас был случай понять, что я не слишком легко иду на поцелуи, а с тех пор, как некий «дичок» подстерег меня в Чикаго, моя позиция ужесточилась. В результате Пума ухватил лишь кусочек щеки, и мы досмотрели его картины. Затем он повторил попытку, и я вынуждена была поставить его на место, довольно сильно оттолкнув его голову — ситуация глупая и неприятная. Ну и хитрец! Сумел завлечь меня к себе, польстить комплиментами, однако, как видите, уловки его оказались тщетными. Единственное, что мне во всем этом понравилось, так это доказательство, что я могу казаться соблазнительной не только сумасшедшему провинциальному крокодилу, и, следовательно, я его не надула, позволив себя полюбить. Но знайте, что даже не из уважения к Вам не позволила я ему себя поцеловать, а потому, что, несмотря на всю свою красоту, он не возбудил во мне никаких чувств. Не вижу никакого смысла целоваться, если при этом ты не отдаешься этому занятию целиком, лишь в таком случае поцелуй приобретает смысл, по крайней мере, в моих глазах. К тому же у меня крайне редко появляется желание познать полноту этого смысла. Это случилось в Чикаго в результате какой-то странной магии, и я до сих пор не могу понять, как именно. О, мой дорогой! Сегодня мне так весело Вас любить! Как бы я насмешничала над Вами, если бы Вы были здесь!
В Париже ясно и холодно, идет снег. Морозно, горячее солнце блестит на белом покрове земли, и это помогает тебе ощутить счастье. Скажите-ка мне, мой милый, если я вероломно похерю Калифорнию, можете ли Вы освободиться от дел с 1 мая по 13 июля для путешествий и любви? Для любви, по крайней мере? Отныне я перестаю себя сдерживать, я поднимаюсь на борьбу, столь же свирепую, как против Пумы. Я стану работать, и никакие улыбки, никакие поцелуи не смогут мне в этом помешать. До свидания… до встречи в один из таких дней.
Значит, Вы снова в меня влюбились!{149} Это мне по душе. Ваше ласковое письмо тронуло меня до слез. Гватемальский проект меня прельщает безусловно. Из Нового Орлеана разумнее всего было бы полететь самолетом на Юкатан, осмотреть его, потом в Гватемалу, Веракрус и, наконец, в Мехико. Ведь все это некое единство — и географическое, и культурное. Чем дальше, тем больше мне хочется отказаться от Калифорнии. Жду письма из Лос-Анджелеса, чтобы решить окончательно.
День проведен благоразумно: утром писала, затем обед с мамой, сестрой и ее мужем — все печальные персонажи. С 3 до 8 снова писала, потом ужин и немного виски с Сартром после его репетиции. Перед сном все хорошие мои мысли — о Вас: Вы так много даете и при этом никогда ничего не требуете взамен. Вы так тонко понимаете все, что говорится и о чем умалчивается, умеете страстно желать и в то же время терпеть. Я Вас люблю и горжусь этим. Катастрофически Вас не хватает, но мы свое возьмем. И те, кому неведомы подобные страдания, не познают и счастья, которое ждет нас вскоре. Боюсь, что на Лос-Анджелес у меня не хватит ни преданности, ни даже воспитанности, я слишком сильно хочу остаться с Вами. В общем, я колеблюсь. Потом расскажу Вам о моей калифорнийке. Она очень славная, Вы поймете, почему я к ней так привязана. Она для меня почти как дочь, и все же сердце у меня верное.
Муж мой, Нельсон, принадлежу Вам сердцем, телом и душой. Я Ваша. Ждите меня. Целую Ваш сломанный нос, Ваши тинистые глаза, Ваши слоновьи уши, Ваш дремлющий рот, все, все в Вас мне нравится. Спокойной ночи, милый.
Ваша Симона
Милейший мой провинциал. Заснеженный Париж вчера вечером был чудесен. Сен-Жермен-де-Пре стал похож на деревушку со спокойными белыми улицами. Весело падали огромные хлопья снега, желтый свет отбрасывал огромные тени. Увы, сегодня почти все растаяло, сделалось черным и грязным. Холод переносится спокойно, потому что можно тепло одеться и согреться. Ничего общего с ужасными военными зимами — до сих пор забыть не могу, — когда спать я ложилась в шерстяных лыжных штанах. Ходили все в дырявой обуви, и холод везде был собачий. Милый мой, сегодня 23 февраля, я познакомилась с Вами ровно год назад. Тогда в Чикаго тоже шел снег. Под ногами было скользко, и Вы держали меня под руку всю дорогу до метро. Помните, как тихой сапой Вы попытались не впустить меня в Вашу жизнь, утверждая, что я неверно набрала номер телефона? Спасло меня только собственное упорство. Рядом с Вами я почувствовала себя в безопасности, спокойно, уютно. Мне и в голову не могло прийти, что Вы в это время готовили мне предательскую западню и собирались заставить меня покорно следовать за Вами до самой далекой Гватемалы. Я и не предполагала, что в моей жизни возникнет нечто совершенно новое, чувствовала себя уже слишком старой для этого. На самом деле, мало что действительно заслуживает интереса и внимания. И вдруг в дар от Вас я получаю вторую молодость, чудесную провинциальную любовь, обернувшуюся интернациональной. И все так восхитительно сладилось, что я до сих пор в изумлении. Однако Вы меня напугали: если Вы действительно такой хитрец, Вы, пожалуй, меня и погубить можете. Возможно, в интересах безопасности не следует пытать счастья и возвращаться в Америку — вот какой вопрос я себе ставлю…
Мой дорогой, уже полночь, и единственный вопрос, который реально передо мной стоит: как вытерпеть еще два месяца, прежде чем я смогу Вас обнять? Ну и ну! Тридцать девять лет я прекрасно прожила, и не было Вам места в моих ночных часах. И это казалось естественным. Почему же теперь так трудно? Вы понимаете? А я нет. Понимаю только, что Ваше отсутствие — для меня адская тоска и адские муки. Впрочем, не совсем адские, поскольку в аду не существует надежды, а я, между тем, не просто надеюсь, а точно знаю, что Вы снова будете лежать рядом со мной. Нельсон, я так хочу Вас. Люблю Вас, супруг мой.