Страница 60 из 226
Эта проблема раскаяния — для немцев решающая. На всех лекциях и дискуссиях, да и в частных беседах у них одно лишь на устах: угрызения совести. Однажды Сартр говорил с ними на эту тему три часа кряду. В сущности, все или почти все немцы, с которыми мы встречались, — антифашисты (или хотят слыть таковыми); многие из них коммунисты, и все полагают, что Германия должна покаяться, и испытывают угрызения совести. Позиция Сартра заключается в том, что они действительно должны признать коллективную ответственность за все совершенное и сохранить чувство вины, ибо в определенном смысле все виновны в том, что случается, и в особенности — в твоей родной стране. Однако чувство вины и признание ответственности не означает ни стыда, ни униженности, ни угрызений совести, а лишь осознанные намерения правильно действовать в будущем. Тема эта живо интересует большинство студентов, писателей, интеллигентов, с которыми мы разговаривали, они упорно спорят между собой, именно эту проблему «вины» хотят они обсудить немедленно.
После обеда — прием в муниципалитете. Это некий совет, управляющий городом под контролем союзников. Скучные речи, пустые слова и впустую потраченное время. Потом в унылом — о, каком же унылом — кафе мы пили нечто вроде пива, с отвратительным запахом, и рассматривали публику. Там мы почувствовали, что мы и в самом деле в Берлине, и дело пошло получше. Когда американцы пригласили нас поужинать, мы предвкушали отличную еду и выпивку, поскольку самые богатые из союзников именно они. Увы, мы попали в западню, оказались в ловушке! Они затеяли трехчасовую дискуссию, о которой я уже говорила, вовсе без напитков, если не считать чашечки эрзац-кофе ровно в полночь! Печально. Итак, дискуссия с немцами на тему о раскаянии, надежде, свободе. Очень интересная. Я познакомилась с весьма привлекательной женщиной Анной Зегерс. Вы что-нибудь слышали о ней? Автор романа «Седьмой крест», по которому снят превосходный фильм, гораздо лучше книги. Белоснежные волосы, прелестное лицо, улыбка, особенно глаза. Настроена как коммунистка, нападала на Сартра, но довольно мило. Как обычно, католики, протестанты и коммунисты сменяли друг друга. Все тянулось бесконечно долго и почти все время на немецком языке, которого я не понимаю или понимаю плохо. Я падала от усталости.
В субботу утром снова Берлин, хождение по улицам вместе со знакомыми французскими журналистами (один из них — бывший ученик Сартра). Снова вернулись на Курфюрстендам. В среднем немцы зарабатывают от 200 до 300 марок; то, что можно купить по карточкам, стоит не больше 40 марок. Стало быть, покупая лишь им положенное, они тратят 40 марок, и этого едва хватает на две недели жизни. Отсюда потребность в черном рынке, где все безумно дорого, им и не подступиться. Пачка сигарет (двадцать штук плохих французских сигарет) стоит 30 марок, фунт масла — 800, и все в таком роде. То же самое и с вещами. К счастью, вещей, как правило, у них за последние годы накопилось много, больше, чем у американцев и французов, так что и сейчас еще хватает. Многие женщины носят меховые шубки, правда, никакой косметики, и большинство ходит в брюках; мещанское сословие щеголяет в дорогих пальто. В действительности наблюдается достаточно ярко выраженное неравенство: да, значительная часть населения живет в убогих лачугах, но некоторые наслаждаются прекрасными квартирами в центре. Занятное явление: ни одна лавочка не торгует дешевыми или хотя бы не слишком дорогими вещами (почти никто не торгует обычной одеждой, обувью и т. п.), зато многочисленные роскошные магазины на первых этажах разрушенных домов предлагают платья за 2 000 марок, драгоценности, столовое серебро, старинные книги, бесценный фарфор и пр. Немцы продают свои драгоценности и фарфор ради хлеба насущного. Никогда и нигде я не видела столько хрупких китайских сервизов, тончайшего стекла и редких книг, как в этом нищенском городе. Огромное количество антикваров. Еще один любопытный феномен — «обменный магазин»: горы обуви, рубашек и пр., но купить ты не можешь ничего, только обменять на то, что нужно владельцу лавки. Это прекрасно организованная торговая структура. Все лавочки, кафе, все живое располагается в подвалах. Люди довольствуются укреплением того, что не полностью рухнуло, а дальше высятся руины.
Мне объяснили, что самой большой трудностью при восстановлении Берлина окажется его разрушение, потому что, как я уже сообщала, стены крепкие и держатся хорошо. Сегодня несколько вагонеток очищают проезжую часть улиц от камней и кирпича, но этой малой уборки уже явно недостаточно.
Обед с французским лютеранским пастором, который, хоть и христианин, а полагает себя экзистенциалистом. Мне он понравился, по крайней мере, не прибегал ни к фарисейской морали, ни к предвзятым социальным суждениям, подобно здесь же присутствовавшему омерзительному генералу. Этот пастор часто посещает семерых главных нацистских преступников, которые избежали смертного приговора на Нюрнбергском процессе, в частности Гесса и прочих, и хорошо о них отозвался. После слишком короткого отдыха возвращение в Берлин. Не знаю, почему шофер (французский солдат) тоже взял на себя инициативу покатать нас по городу. И мы с Сартром вдвоем катили по предместьям, вместо того чтобы ехать на коктейль. Туда в результате явились с опозданием на час, что, конечно, заслуживает порицания, однако не в большей степени, чем сам коктейль: двести персон, все очень важные, речи и вспышки магния — беспрерывно. Немецкая католическая писательница, эта уродина, подарила мне орхидею, говоря, что я сама будто бы напоминаю орхидею! Их изумляет, что экзистенциалистка — и вдруг совсем не страхолюдина. Везде нас с Сартром объявляют мужем и женой. Им известно, что это неправда, они же делают вид, что верят в наш брак, так как было бы аморальным приглашать нас вместе, если мы не супруги. О, эти люди! Они смердят. Начало письма я писала, как раз вернувшись с этого вонючего коктейля, который имел место в прекрасном доме на Курфюрстендам, и меня еще колотило от раздражения. Сартра я оставила в Берлине с друзьями.