Страница 59 из 226
Сартр прочел длинную лекцию о «Мухах» в одном большом театре, потом состоялась серьезная дискуссия. Поскольку он говорит по-немецки, а я ровно ничего из сказанного не поняла бы, я от мероприятия уклонилась к великому возмущению французика и его жены. Я выехала из Фронау вместе с ними, и они оставили меня у театра, где огромная очередь ожидала лектора. Весьма характерно для Берлина: здесь страстно любят театры и кино и ходят туда не только, чтобы развлечься и забыться, но чтобы найти ответы на вопросы. На Курфюрстендам, среди руин и обломков, с утра до вечера стоят в очереди, чтобы купить билеты. «Мухи» интересуют их чрезвычайно. Пьеса была написана во время оккупации, и вот ее суть: когда по своей вине попал в постыдную ситуацию, бесполезно изнурять себя угрызениями совести, надо пытаться действовать и что-то менять. Немцы примеряют эту мысль к своему нынешнему положению. Многим это не нравится, все русские и немало французов хотели бы запретить представления. Американцы, напротив, исходя из своей немецкой политики, вполне удовлетворены. Вы, очевидно, знаете, что представленные здесь образцы Ваших соотечественников — самого худшего свойства. Произведены массовые чистки, всех либералов, сторонников Рузвельта изгнали, всем заправляет фашистская банда; французы тоже ужасные националисты, хотя некоторые заискивают перед всемогущими русскими и рабски им повинуются. А что касается «Мух», то немцы проявляют к ним невероятный интерес и готовы платить за одно место от 500 до 1000 марок (на 300 марок в среднем можно жить месяц) или даже дать за означенное место двух гусей. А Вы можете себе представить, что означает гусь в этой стране, где почти нечего есть. Сегодня утром я бросила всех этих людей и отправилась бродить по Берлину пешком и на воздушной железной дороге: руины и развалины, насколько хватает взгляда, прежде чем доберешься до Курфюрстендам, по-прежнему наиболее оживленного места в городе. Полчаса искала какое-нибудь кафе, пусть бар или ресторан, где можно было бы посидеть. После бесконечных поисков обнаружила лишь кафе, в котором пить нечего, а в качестве единственного блюда предлагали какое-то подобие супа. Вы и представить себе не можете всю печаль и убожество таких заведений, всю печаль и бесконечное отчаяние жителей Берлина.
В четверг, устроившись во французской гостинице Фронау, мы отправились обедать к человечку в его красивый дом, где тепло. Французы живут в элегантных жилищах, им удается раздобыть и уголь, и хорошую еду (правда, и все союзники делают то же самое). Но нам очень хотелось увидеть Берлин, мы откланялись и добрались на метро и на поезде до Александер-плац. Когда-то это была площадь наподобие Таймс-сквер в Нью-Йорке, кишащая народом, сегодня — одни лишь стены, за которыми — ничего. Я как будто говорила Вам, что, когда Сартр целый год жил в Берлине, я приезжала к нему примерно на месяц в 1932 году — очень давно! Мы были взволнованы, увидев город в таком состоянии. Если не знать, каким он был прежде, то и представить себе невозможно, до какой степени от него ничего не осталось. Некая своеобразная красота исходит от того, что не полностью стерто с лица земли, — как в Лондоне или в Гавре. Стены, каркасы домов стоят, но полые, между стенами — ничего, пустота. Похоже на сюрреалистический кошмар. Квартал вокруг Александер-плац всегда был очень бедным, но сейчас горы кирпича, зияние пустоты, торчащее железо, грязь, щебень превращают его в нищий Вест Мэдисон, по которому в дождливый день бродят бездомные бедолаги. Лица — серые от голода, много хромых, искалеченных, потерявших руку или ногу во время бомбежек с воздуха, просто толпы. Людям не хватает одежды, они собирают по улицам дрова и постоянно таскают с собой разные предметы — в рюкзаках или на тележках. Еще во время оккупации я заметила, что те, кто живет в нищете, вечно носит с собой мешки и пакеты. Потом мы побывали на Унтер ден Линден, бывшее Чикаго-авеню Берлина; улица пуста, все взорвано. Огромный парк Тиргартен потерял свои деревья, вырубленные жителями зимой на дрова, вместо деревьев они разбили огороды, где выращивают репу и картошку. Теперь его называют не Тиргартен, а Гемюзегартен{138}. На Курфюрстендам народ побогаче, она не выглядит вовсе безысходной, но когда наступает ночь, эти бесконечные…
Неожиданно у меня кончились чернила, и я вынуждена была остановиться. А теперь мы проведем вместе целый вечер, мой дорогой, Вы и я. Сейчас 19 часов. Я только что вернулась в темном и мрачном поезде, битком набитом истощенными немцами, в свою теплую и комфортабельную комнату; заказала хлеб, конфитюр и кофе (если можно это назвать кофе), и до завтрашнего утра нет у меня других дел, кроме как писать Вам, читать и спать. Снаружи — сырая черная зима.
Мне столько нужно Вам сказать. Страшно делается. Из любви к Вам все же попытаюсь, потому что знаю: слушать истории Вы любите почти также сильно, как их рассказывать. Возвращаюсь к послеобеденному времени первого дня, четверга. Окинув первым взглядом мрачный Берлин, мы в присланной за нами машине вернулись во Фронау, чтобы отужинать у человечка вместе с Родити, еще одним ничтожным американским политиком, не менее противными французскими дипломатами и спятившей венгерской графиней в очень красивых волосах и королевском наряде, женщиной, глупее которой я в жизни своей не встречала, просто блистательная дура. И весь вечер она не закрывала рта. Посол Франции приветствовал Сартра, хотя на самом деле, как Вы прекрасно понимаете, все это благонамеренное, ура-патриотическое и зажиточное отродье его ненавидит. Мерзостный вечер, но мне так интересно было увидеть Берлин, что в конце концов это не так уж и важно. На следующее утро «комендант» повел нас на «экскурсию» по развалинам. Впечатление волнующее, как и накануне. Были в канцелярии Гитлера, построенной как настоящий дворец, теперь искореженной и взорванной, в бункере, где он под конец укрывался и где, скорее всего, и умер; видели множество полностью разрушенных улиц, городских памятников и парков. Комендант никак не хотел признать, что люди на улицах бледны и что нам встречается слишком много калек. Обед с русскими дипломатами, немецкая писательница, католичка, невообразимого уродства, и ее муж. Честно говоря, русские Сартра не любят, поскольку он не коммунист, хотя делают вид, что дружески к нему расположены. Немецкая чета была отвратительна, они каялись перед русскими в немецких грехах, хотя, будучи добрыми католиками, русских не любят, но боятся.