Страница 52 из 226
Спасибо за «Письмо из Чикаго». Очень интересное и забавное. Вы — талантливый памфлетист. Когда Вы сердитесь и становитесь желчным, мне это нравится, конечно, при условии, что сердитесь не на меня. Вы можете становиться злым! Однако перевести это будет нелегко. Если за два дня никого здесь не найду, придется браться самой, такая уж работа. Скажу в «Тан модерн», чтобы послали Вашему литературному агенту расчет объема по двум статьям (не так много), или не надо? Сартру очень понравилось, он смеялся, когда понимал.
Возлюбленный муж мой Нельсон. Париж мрачнеет день ото дня — темный, холодный, сырой, пустой. Располагай я квартирой, достойной этого имени, возможно, мне не было бы так зябко. Весна еще так далеко! Желать Вас и страдать от этого — согласна, но не от мрака в сердце. Ладно, что толку стенать. Вы бы сказали так: если в аду захочешь стакан воды, хоть глотку надорви — не принесут.
Утром иду в Национальную библиотеку. Именно там двадцать лет назад я готовилась к последнему своему экзамену, самому трудному. В 9 утра приходила и в 6 вечера уходила, прерываясь лишь на часок, чтобы пообедать. Родители, не слишком хорошо ко мне настроенные, не хотели понять, что мне действительно необходимо поднатужиться и что такой юной особе, как я, нужно при этом как следует питаться, они даже на обед мне денег не давали под предлогом, что пообедать можно дома. Если бы я возвращалась домой специально, чтобы пообедать, мне пришлось бы потерять уйму времени, не говоря уже о силах. Поэтому я предпочитала съесть кусок хлеба в городском саду, иногда — с холодной сосиской. И все читала, читала, конспектировала — с невероятным энтузиазмом. Я отличалась завидным трудолюбием. Одна украинская подруга{127}, которая ничего не делала, предпочитая флиртовать с венгерскими или румынскими студентами, иногда любезно кормила меня пирожными. Мне странно было видеть, как она кокетничает с этими типами, ибо я-то никогда этим не занималась, мужчины меня не интересовали, а я очень мало интересовала их, плохо одетая, без следов косметики, плохо причесанная, с идиотскими круглыми щеками, я была просто студентка, поглощенная занятиями. Она же бегала к испанскому художнику{128}, даже спала с ним, не осмеливаясь, впрочем, мне об этом сказать из страха меня отпугнуть. А я была так наивна, что ни о чем не догадывалась, хотя они жили в одной гостинице. Позднее они поженились, родили ребенка, и он, еврей да еще очень красный, отправился сражаться в Испанию. Теперь они живут в Нью-Йорке, и в прошлом году я с ними много общалась Месяц назад Фернана арестовали по подозрению в политической деятельности и собирались отослать его во Францию или засадить в тюрьму как «красного». Она, уже немолодая и некрасивая, хотя очень симпатичная, надрывается, работая на обувной фабрике. Все эти воспоминания охватили меня сегодня утром. Когда двадцать лет назад я выходила на улицу в 18 часов и смотрела на людей, они выглядели свободными, а я мечтала о счастье, которое представляла себе как освобождение от родителей, обитание в собственной комнате и чтобы никто не приставал ко мне с вопросами. Как же я желала этой независимости! Как грустна была эта жалкая и уродливая квартира, где ждали меня родители, всегда в дурном настроении. И ни капли свободы! За мною не признавалось права выходить одной после ужина, и мне оставалось лишь читать, писать и снова работать — с тяжелой головой, нетерпеливым телом и пустым сердцем. Тогда я упорствовала в своей любви к жизни еще больше, чем сейчас. А Вам известно, как я люблю ее сегодня. Страстное желание свободы и одиночества мучило меня, и на следующий год желания мои исполнились, когда я прошла конкурс. Но в тот момент как же мрачны были мои вечера по возвращении из Национальной библиотеки! Сейчас все иначе; я уже не чувствую себя такой же молодой, как двадцать лет тому назад. Вы знаете, что сегодня мне как раз исполнилось сорок? Я просто в шоке. Предпочла бы одарить Вас более юной любовью, хотя Вы и любите меня такой, какая я есть. Грустно быть вдалеке, да еще в таком возрасте, и давать Вам столь малую часть того, что могла бы Вам дать при другой жизни. Вы ни разу ни в чем меня не упрекнули, и, разумеется, любовь, которую я питаю к Вам, настоящая, но… не хочу стареть. Еще в прошлом году мне было на это наплевать, а сейчас — уже нет. Все из-за Вас. Теперь я беспокоюсь по множеству поводов. Например, боюсь лететь в Берлин; до такой степени, что, наверное, туда не поеду вообще, потому что поездом — слишком долго. Может быть, еще переменится, и я в конце концов поеду. Мысль о смерти меня пугает, чего прежде совершенно не наблюдалось, во всяком случае, не в такой степени. Конечно, я всегда страшилась самой идеи, что когда-нибудь должна буду умереть, но это никогда не мешало мне ни в каких действиях: независимо от того, скоро или нескоро, все равно ведь настанет момент смерти. Сегодня я думаю иначе. Потому что хочу продолжать целовать Вас, хочу вволю насытиться Вами, не хочу, чтобы Вы страдали из-за меня; если умру, буду чувствовать, что провинилась перед Вами. Короче, в голове вертится масса глупостей такого же рода. Мне было бы отвратительно умереть, заболеть, состариться, подурнеть или стать калекой, все по Вашей милости. Хотелось бы, чтобы Вы наслаждались любовью женщины вполне живой, в добром здравии, милой и красивой. Сделаю для этого все, что в моих силах, дорогой мой.
Доброй ночи. На сердце тяжело и в мыслях пасмурно. Если бы Вы могли улыбнуться мне. Мне так бы это пригодилось, ибо чувствую себя глупой, очень глупой и продрогшей лягушкой. Так бы хотелось свернуться калачиком в Вашем крокодильском брюхе и заснуть безмятежно. Спокойной ночи, любовь моя.