Страница 5 из 226
Отнесла Галлимару Вашу книгу, ее прочтут через две недели. Если они не станут печатать, найду другого издателя. В любом случае отрывки мы опубликуем в «Тан модерн»{12}. С нетерпением жду от Вас письма, мне перешлют его сюда через два-три дня. Пишите мне как можно чаще, друг мой, возлюбленный мой, мой любимый, мой милый муж, забудем о нашей разлуке. Более того, когда мы снова встретимся через девять-десять месяцев, мы должны стать еще ближе, еще роднее, чем когда прощались. Попытаемся же прожить эти месяцы вместе, несмотря на Атлантический океан и огромные пространства, простершиеся между нами. Мне страшно жаль, что Вы не читаете по-французски, почему бы Вам не изучить этот язык? Вы настолько лучше поняли бы меня и мою жизнь. Я пошлю Вам свои книги, если только они на что-нибудь Вам сгодятся.
Сейчас читаю «Дневник» Кафки. Все остальное уже знаю, очень его люблю. А Вам нравятся его книги?
Понимаю, Вы не в восторге от моей страны. И все равно, как бы мне хотелось, чтобы Вы были здесь, в маленьком садике перед гостиницей в голубых и желтых тонах. Вижу, как Вы сидите со мною рядом и улыбаетесь. Как я люблю эту улыбку! А Вы могли бы еще две недели назад вообразить, что станете улыбаться так мило в некоем французском садике, в некоем влюбленном сердце? Так вот, Вы это делаете, возлюбленный мой, Вы мне улыбаетесь, Вы меня любите, а в это время совсем рядом кукует кукушка. Я тоже улыбаюсь Вам и Вас люблю одновременно и во французском садике, и в Чикаго; я живу в нашем чикагском доме, как Вы живете во Франции. Мы неразлучны и не расстанемся никогда. Я Ваша жена навек.
Ваша Симона
Мой горячо любимый, какое наслаждение писать Вам из этой маленькой комнатки простой гостиницы. Сейчас 5 часов пополудни, солнце ласково освещает деревню и зеленые холмы, стол мой стоит прямо против открытого окна, так что я нахожусь и внутри, и снаружи. Знаменитое аббатство Пор-Руаяль-де-Шан, где долго жил Паскаль{13}, всего лишь в одной миле отсюда; там учился Расин, и рядом можно видеть тропинку, по которой он прогуливался, наслаждаясь пением птиц, — на эту тему он даже написал скверное стихотворение, выбитое на плитах, которые уложили вдоль этой дорожки. Со времени моего последнего письма я провела два очень спокойных дня, ложась в 22 часа и просыпаясь после полудня, поскольку никто мне в этом не препятствовал. Я насытилась сном, в чем крайне нуждалась. Получаю удовольствие от прекрасных свежих блюд и красного вина, немного гуляю, потом возвращаюсь в свою комнату, чтобы читать, или пытаюсь поработать. В 20 часов ужин и — в постель. Подобную жизнь редко когда удается вести, но мне это было необходимо. Прочла кое-что из Карсон Маккаллерс{14}, читать американскую книжку было приятно, но не могу сказать, что это хорошо. И опять Кафка. Право, мне бы очень хотелось, чтобы Вы приобщились к современной французской литературе: «Посторонний» Камю, «Мухи» и «За закрытыми дверями» Сартра переведены, так же как мои и его статьи в «Партизен ревью» и в других журналах. Мэри Гольдстайн с удовольствием для Вас их достанет, я уверена. Вы должны, мой милый муж, попытаться что-то понять в моей жизни во Франции, так же как и я попыталась пожить Вашей жизнью в Чикаго. Вы не против?
Постоянно пользуюсь красной блестящей ручкой, которую Вы мне подарили, и ношу Ваше кольцо. Кольцо надел а первый раз в жизни, и весь Париж в ошеломлении. Страстно жду Вашего письма, мне Вас не хватает, Вы знаете, не хватает Ваших губ, Ваших рук, всего Вашего горячего и сильного тела, Вашего лица и улыбок, Вашего голоса, мне Вас жестоко не хватает. И это хорошо, потому что таким образом Вы заставляете меня взаправду ощутить, что Вы — не сон, что Вы существуете, Вы живой и я Вас снова увижу. Неделю назад мы были вместе в номере в Нью-Йорке. Нескоро увидимся снова. Я целую Ваше дорогое лицо, Ваши нежные губы самыми любящими из поцелуев.
Ваша Симона.
А вот французские цветочки, которые я собрала для Вас.
Бесконечно дорогой Н.Олгрен[1]. Получила сегодня Ваши желтенькие письма и страшно счастлива. Как они похожи на Вас, печальные и радостные одновременно, неловкие и застенчивые в любви и лишенные какой бы то ни было фальши. Вы говорите, у меня нюх на правду и на то, что таковой не является, — мне это лестно. Я тотчас же почувствовала, насколько искренни Вы сами, именно это и привлекло меня к Вам с самого начала, а потом заставило полюбить. Все в Вас естественно — слова, движения, любовь и ненависть, удовольствия, страдания, вся Ваша жизнь. Рядом с Вами и я почувствовала себя такой же естественной, все было хорошо, по-настоящему Счастлива, что для Вас присутствие мое в маленькой чикагской квартире все еще продолжается; я никогда не покину ее, пока мы не съездим в Новый Орлеан. Должно быть, Вы уже получили кое-какие мои письма — с Ньюфаундленда, телеграмму из Парижа и еще парочку.
Я сегодня решила всерьез поработать. Перечитала все, что написала полгода назад о женщинах. Как будто не так уж и плохо. Но трудно снова засесть за писание. Я вообще не очень ясно себе представляю, с чего бы это кто-то что-то должен писать. Мир безграничен как он есть, он существует и вовсе не нуждается в наших словах. Я вспоминаю Чикаго, я вижу зеленый французский пейзаж. Чего же боле? Завтра снова предприму еще попытку, надеюсь, с большим успехом. Хотелось бы.
Пишите чаще, как можно чаще. Ваши желтые листочки вызвали такую радость. Мне нравится Вам писать. Легко ли Вы разбираете мой почерк ' Конечно, по-французски я сумела бы изъясниться намного лучше, но, и моего английского, думаю, достаточно, чтобы выразить Вам мою любовь, а это главное. Люблю Вас, милый мой безумец.
Ваша Симона