Страница 48 из 226
Дорогой мой. Очень скверно с Вашей стороны не превратиться в почтового голубя. Ленивец Вы эдакий, теперь вплоть до понедельника я ничего не получу. Полных три недели без строчки. Могу предположить, что любовь еще жива, но как прожить, не зная, какая погода на Вабансия-авеню? Я чувствую себя в отдалении и в печали. Время от времени наведываюсь в сумку со старыми письмами; уже давно выучила их все наизусть, и мне недостаточно знать, что с Вами было, предполагая, что так оно и продолжается. Что же происходит вокруг Вас и в Вашем смятенном сознании, что творится в добром и горячем Вашем сердце? Если и на следующей неделе ничего от Вас не получу, пошлю телеграмму. Я начинаю нервничать по Вашему поводу. В моей жизни мало событий, она еще спокойней Вашей, если не считать событием короткие замыкания. Разумеется, свечи бросают на стены красивые тени, хотя писать при них не слишком-то удобно. Отдала «Итана Фрома» Старой даме, и она им зачитывается. Продолжаю свое познание Америки и ее литературы. Это мой первейший долг, ибо молодой супруг мой — уроженец тех мест. А он, хоть и женат на французской лягушке, вовсе не озабочен тем, чтобы познать Францию, за что я его поругиваю. Читаю новеллы О.Генри, сборник «Пять миллионов». Некоторые, с их порой тяжеловатым, назойливым, но забавным юмором, мне нравятся, он чувствует людей, улицы и кажется мне чрезвычайно американским. Перечитала «Уолден» Торо. Это человек не очень дальновидный и с узким кругозором. Он совсем мне не по душе. Какой вздор — его отказ от женщин и от всякой пищи, кроме овощей, и какая была бы катастрофа, если бы Вы придерживались его воззрений! Несносно. И все же, поскольку я — фанатичный приверженец деревьев, парков, лесов, снегов, а он умеет их описывать, удовольствие от него я получаю.
Пожалуйста, нет ли кого, кто бы мог перевести мне название первой главы «Провозвестника гнева»: «How are you on the goose?»? Расспрошенные американцы отвечали, что goose означает либо жирную птицу, которую я обожаю в жареном виде (гусь), либо непристойность. Ни то, ни другое значение не подходит. Мы с моей русской подругой до сих пор ломаем над этим голову. С неослабевающим интересом дошла до середины «Американской дилеммы». Собственная моя книжка тоже существенно продвигается вперед. Завтра начинаю писать о Чикаго, сделаю в лучшем виде. Халат, тапочки, блинчики с яблоками, яблочная водка — ничего нового, кроме плохих новостей в газетах. Знаете, они сослужили мне отличную службу, те газеты, что я проглядела, удобно устроившись в кровати на Вабансии, пока Вы все больше спали.
Самое неприятное, что, когда я получу сразу несколько писем, старые и новые окажутся вперемешку. Забастовщики в Париже крушили почтовые ящики, а письма бросали в канавы. Надеюсь, что Ваши письма все же не потерялись. Иначе я разрыдалась бы от гнева.
Новое правительство Шумана отстранило нас от радио. Боженька-Рамадье нам его дал, Боженька-Шуман у нас его взял, как говорит старик Иов. Ну так что! Это было интересно, но не так уж сильно. И вообще я предпочитаю писать для себя — время от времени и в своей спокойной комнатке.
Нельсон, мой ненаглядный, сегодня утром случилось счастье: наконец-то, милый, наконец старая служанка вместе с завтраком принесла мне письмо от Вас. Я вскочила, чтобы открыть ставни, и снова вернулась в постель — читать желтые странички, сначала быстро, с жадностью, потом медленно, с любовью. Это было письмо от 29-го, теперь не хватает одного. Думаю, что оно уже в Париже. Завтра сын Старой дамы привезет почту. Стало быть, зубы у Вас болят, но не сердце. Через час позвонила моя мать, она только что получила Ваш подарок — чудесную посылку со съестными припасами, вне себя от счастья, просто как ребенок. Спасибо, и еще раз спасибо, любовь моя. Прекрасно представляю, как Вы тщательно выбираете каждую покупку, заворачиваете, отправляете, каких хлопот, должно быть, Вам все это стоило, и сколько любви Вы в это вложили.
Мне так много нужно Вам сказать, что даже не знаю, с чего начать, буду отвечать беспорядочно, как бог на душу положит. Я действительно слегка была настроена против Эдит Уортон. Давным-давно я прочла одну ее достаточно скучную вещь, в которой сын отправляется на войну, а мать стенает. Но, как я Вам уже говорила, я высоко оценила «Итана Фрома». Какое милое внимание проявили Вы, мой дорогой, прислав мне эту книгу на Рождество. Изображение прекрасной сосны на корешке делает ее совсем рождественской. Неправда, обожаемый муженек, хотя Вам так нравится это повторять, что во мне уживаются две женщины: довольно будет и одной, чтобы любить Вас как подобает. На самом деле причина столь значительного различия между моими письмами и статьями кроется в том, что письма я пишу по-английски, а статьи — по-французски. Если бы мой французский был таким же скверным, как английский, я была бы дрянным писателем. Но пусть сия незначительная разница не вводит Вас в заблуждение: я все та же самая женщина. Пишу я романы или эссе, я стараюсь быть столь же искренней, как признаваясь Вам в любви; когда же я признаюсь Вам в любви, то в глубине своего сердца обдумываю достоверность этой любви так же серьезно, как если бы сочиняла о ней большое эссе. Я вовсе не шучу. У меня с нашей любовью связаны долгие и серьезные размышления. Упорно думаю, что даете мне Вы с Вашей основательностью и чего не даю Вам я. При всем при том, милый мой, если Вы упорствуете в своем суждении относительно моей двойственности, будьте уверены: Вас любят обе женщины, и, возможно, та, что милей, не самая умная.