Страница 23 из 226
Вчера рабочее утро, потом поезд до Гётеборга вдоль серого и скалистого побережья, по-своему красивого, но печального. Необычная смесь золотых колосьев и сумрачных елей. Я читала, смотрела, мечтала. Хотя мы и держали в тайне наш маршрут, некий тип уже подстерегал нас в Гётеборге на вокзале, а в гостинице — журналисты. Долго они нам не докучали. Гётеборг ночью кажется красивым, это порт, в темноте привлекающий зеркальной гладью воды, а я всегда любила такие пейзажи, но утром оказался бесцветным. Мы покинули его и отправились в чудесную прогулку на пароходе по широкому серебристо-серому морю, мерцающему и печальному; проплывали мимо сотен и сотен пустынных скалистых островов, и было чувство, что я затеряна вдали от всего на странной планете. Погода мягкая, изменчивое солнце то и дело прячется в облаках. В конце концов приплыли на этот маленький остров. Я успешно работала в продолжение всей недели, большая глава о женщинах закончена, и я возвращаюсь к моему тексту об Америке. Меня больше не клонит ко сну, я совсем не пью, я отдохнула, все мне нравится, и через месяц я увижу Вас. Мне столько надо Вам сказать! Столько надо отдать любви.
Провела два отличных дня. Просыпаясь очень рано, чтобы часа четыре поработать до обеда, во время которого баловала себя рыбой и аквавитой, местной водкой. И вот я снова на пароходе. Десять часов утра, мы только что отчалили. Пароходик маленький, с миниатюрными койками, народу не слишком много; я устроилась в кресле на палубе, жаркое солнце светит мне в лицо, мы медленно проплываем леса и зеленеющие луга. Бедного Сартра замучила вопросами некая дама из газеты, увязавшаяся за ним. Вчера вечером журналисты тоже фотографировали нас на одиноком острове. То, что Сартр так популярен в Скандинавии, это скорее смешно, потому что во Франции ему постоянно норовят плюнуть в физиономию. Здесь его имя отворяет все двери, и я даже опасаюсь, как бы в Стокгольме нам не стало от этого противно. Из столицы мы отправимся к северу, увидим лопарей и полуночное солнце на ледяных утесах. Никто не говорит по-французски, я говорю только по-английски, и поскольку их английский еще хуже, чем мой, у меня складывается впечатление, что я говорю на родном языке. В Чикаго я буду разубеждена, когда мы не будем друг друга понимать, и Вы станете думать, что в этом виновата только я. Знайте, что шведы похожи на Вас не больше, чем евреи, у меня ощущение, что Вы вообще сделаны в единственном экземпляре. Не очень-то удобно писать на ветру, мой почерк станет еще отвратительней, чем всегда. Давайте устроим кое-что. Пусть в первый вечер не будет в маленьком доме ни Безумной, ни Жандарма{55}, только Тигр, и пусть так будет все вечера. Только Вы и я, и Тигр. Мой приезд в Чикаго абсолютная тайна. Мне бы хотелось разок пойти на бойни, потому что все меня ругали, что не была. А картины Вам нравятся? Может, сходим в музей полюбоваться французской живописью? Конечно, сходим, и еще, может быть, послушаем джаз. Однако вообще-то смотреть я ничего не хочу, я еду посмотреть на Нельсона, обнять его и любить. Вечерами будем дома слушать пластинки и пить «Южный конфорт». Ведь так? Хотя я больше тяготею к виски. Вы мне расскажете все о себе, я Вам расскажу все о себе и поучу французскому. Если останется время, днем еще и поработаем, вот Вам мои планы. А каковы Ваши? Надеюсь, что мы не разочаруем друг друга после столь долгого ожидания. Нет, конечно же, нет, но, возможно, я слишком устану после 24 часов в воздухе и буду слишком взволнована, увидя Вас. Если Вам покажется, что я не соответствую Вашим мечтам, что я слишком холодна, отчуждена, глупа или не элегантна, потерпите до завтра. Дорогой мой, один очень важный вопрос: какая погода в Чикаго в сентябре? Какие платья взять с собой, летние или шерстяные? И скажите, чего бы Вам хотелось из Парижа, не считая меня. Нельсон, любовь моя, я пишу все это холодно, тогда как на самом деле, когда я думаю, что скоро Вас увижу, коснусь, голова идет кругом и сердце разрывается. Думаю об этом непрестанно и порою — с невыносимой и неистовой силой, так что горло перехватывает и губы пересыхают. Все сбудется, меньше чем через месяц все это сбудется. Как это будет, Вы знаете, Нельсон.
Ваша Симона
Нельсон, любовь моя, получила сегодня днем в Стокгольме Ваши письма и зашла в маленькую conditorei рядом с центральной почтой, чтобы их прочитать. Любовь к Вам вытеснила все остальное, целый день потом я думала, как же я Вас люблю. Теперь полночь, я умираю от усталости, но мне непременно надо Вам сказать: я так сильно Вас люблю. Просто поразительно, как я понимаю Вас и как Вы понимаете меня, и это взаимопонимание — одно из самых драгоценных свойств нашей любви. Да, когда я писала то серьезное и продуманное письмо, я хотела сказать именно то, что Вы поняли; меня утешает Ваше согласие с тем, что иногда невозможность отдать всю свою жизнь вовсе не означает, что Вы не любите по-настоящему, ибо я знаю, что две правды не исключают одна другой; в каком-то смысле жизни наши останутся разъединенными, но тем не менее я Вас люблю очень крепко. Сказанное Вами справедливо: у нас будет куда больше общего, мы будем любить друг друга гораздо сильнее, чем люди в браке; мы станем встречаться исключительно по любви и расставаться по любви, и вместе мы будем счастливы, а в разлуке будем скучать друг о друге. А теперь давайте будем счастливы, подумаем о нашей предстоящей встрече: через три недели. Остановится такси, я поднимусь по лестнице, открою дверь, и в тот же миг Вы уже здесь, Ваши руки обнимут меня. Возлюбленный муж мой внебрачный, Вы нужны мне так же, как я нужна Вам.
Да, мне очень захочется посетить Вашу деревенскую темницу, да, мне понравится купаться на Вашем пляже. Я купила голубой купальник, не слишком уж открытый, но неплохой. Мы будем делать все, что Вам захочется, с того самого момента, когда останемся совершенно одни, Вы и я, никого больше.