Страница 20 из 226
В определенном смысле, да, это правда, у меня есть опасения. Сегодня днем я посмотрела только что законченный фильм Сартра{50}, неплохой, хотя мог бы быть и лучше. Неважно, дело не в этом. А дело в том, что его сюжет меня взволновал. Речь идет о мужчине и женщине, которые встречаются после смерти и влюбляются друг в друга, а за то, что они друг друга любят, им предоставляется шанс вернуться на землю: в том случае, если они сумеют превратить свою любовь в чувство по-настоящему живое и человечное, они проживут новую жизнь от начала до конца; если же нет, умрут бесповоротно. Они не сумели. Это очень сильно действует, и я подумала о нас с Вами. Мы любим друг друга при помощи воспоминаний и надежд, в письмах и на расстоянии, а вот удастся ли нам превратить эту любовь в чувство, по-настоящему живое, человечное и счастливое? Это надо сделать. Думаю, что сумеем, хотя будет нелегко. Нельсон, я люблю Вас. Но заслуживаю ли я Вашей любви, если не отдаю Вам свою жизнь?{51} Я Вам пробовала объяснить, почему я этого не могу. Понимаете ли Вы это? Не вызывает ли это у Вас злого чувства? Ни теперь, ни впредь? И продолжаете ли, несмотря на это, верить, что я действительно люблю Вас? Возможно, мне не следовало поднимать эти вопросы, мне очень больно, когда я делаю это так прямолинейно. Но таким образом я закрываю себе путь к отступлению, поскольку задаю эти вопросы прежде всего себе. Не хочу ни лгать Вам, ни скрывать от Вас что бы то ни было. Если тревога не покидает меня вот уже два месяца, так это исключительно оттого, что один из вопросов преследует меня и приносит сердечные страдания: достойно ли отдавать лишь часть себя, не будучи готовой отдать всё? Могу ли я любить его и говорить об этом, не имея намерений отдать ему всю мою жизнь, если он тою пожелает? Вызовет ли это у него ненависть ко мне? Нельсон, любовь моя, мне легче было бы вообще не касаться этой проблемы. Легче, потому что и Вы ее не касаетесь, но Вы однажды так замечательно сказали, что мы никогда не сможем ни лгать друг другу, ни скрывать ничего друг от друга. И я бы не перенесла никакой двусмысленности в наших отношениях, ни досады или злости. Теперь дело сделано, все сказано. Не отвечайте, если не будет желания, вернемся к этому разговору, когда увидимся. Помните, однажды я сказала Вам, как глубоко уважаю Вас: именно это чувство заставило меня написать эту страницу. Это вовсе не означает, что Вы намерены немедленно попросить у меня мою жизнь, это означает лишь одно: мы не знаем, что с нами произойдет, когда мы встретимся, знаю лишь одно, что бы ни случилось, я никогда не смогу отдать Вам всё, и это ввергает меня в неловкость. О, дорогой, просто адские мучения говорить о таких серьезных вещах на расстоянии, не видя друг друга. Чувствуете ли Вы, что именно любовь заставляет меня, вопреки всему, пытаться говорить правду, что в этом гораздо больше настоящей любви, чем если бы я просто повторяла: «Я Вас люблю»? Понимаете ли, что я хочу заслужить Вашу любовь, так же сильно этого хочу, как самой любви? Прочтите это с любящим сердцем, поставьте себя на мое место. Возможно, тогда письмо мое покажется Вам наивным, поскольку все, о чем я говорю, Вам уже известно. Не смогла удержаться, чтобы не написать Вам все это сегодня вечером. Наша любовь должна быть правдивой, и непременно все должно быть хорошо, когда встретимся. Надеюсь на Вас, как на себя. Что бы Вы ни думали, поцелуйте меня крепко.
Ваша Симона
На это Олгрен ответил, что был намерен предложить Симоне де Бовуар, когда она вернется в Америку, выйти за него замуж. Он предпочел бы дождаться встречи, чтобы обсудить столь серьезные вопросы, однако письмо от 23-го вынуждает и его к откровенности. Брак вынудил бы их обоих к совершенно немыслимому отказу от того мира, в котором каждый привык существовать. Как вырвать из почвы корни, прижившиеся столь далеко друг от друга — ее — в Париже, его — в Чикаго, — не совершив при этом действий, которые можно было бы охарактеризовать как духовное и творческое самоубийство? В любом случае, он чувствовал, что с нею связан узами брака куда более тесными, чем со своей законной женой в те семь лет (1938–1945), когда он был женат. Он с благодарностью соглашался разделить с нею существование вне условностей: она будет жить вместе с ним какое-то время, а потом уедет; если сможет, он приедет к ней во Францию и уедет оттуда. Они решили, что не будет ни пафоса, ни сцен.