Страница 175 из 226
Но сегодня вечером меня обуял страх, настоящий, смертельный страх, потому что Вы снова разрушили мою оборону. Вы сказали, что не гоните меня из Вашего сердца, лишив меня этим необходимости преодолевать Ваше равнодушие и полностью разоружив. И если Вы снова решите меня изгнать, я рискую снова получить тяжкие раны. Самая мысль об этом невыносима. Свинцовая усталость душит меня. Чувствуя себя полностью в Вашей власти, без всякой защиты, впервые молю Вас: либо оставьте меня в Вашем сердце, либо исторгните, но не позволяйте мне цепляться за Вашу любовь, если ее больше нет. Я отказываюсь снова проходить через это испытание, не могу вынести даже мысли о нем. Предположим, Вы в кого-то влюбитесь, пусть так, не совсем уж я безмозглая дура. Только, когда примите однажды решение — изгнать или оставить, — подумайте хорошенько о том, как это отзовется и во мне. Не отбирайте у меня Вашу любовь именно сейчас, оставьте мне местечко в Вашем сердце до нашей будущей встречи. Сделайте так, чтобы мы встретились поскорее. Вы знаете, так же как и я, что все будете решать только Вы, от меня не ждите никаких неприятностей. Это письмо — самая большая беда, которая с Вами может случиться по моей милости. Единственный раз в жизни я обращаюсь к Вам с просьбой. Прошу Вас, попытайтесь не вырывать, а сохранить меня в Вашем сердце. Каким же коротким было время, когда я поняла, что Вы дорожите мной, каким коротким! Не могу смириться, что оно ограничилось тридцатью минутами, хочу, чтобы оно продлилось. Чтобы еще раз Вы поцеловали меня поцелуем любви. Я так сильно люблю Вас.
Я любила Вас за ту любовь, что Вы мне дали, за возрождение физического влечения и ощущение счастья, которое Вы во мне пробудили. И даже когда это исчезло, или исчезло наполовину, упрямая моя любовь выжила, благодаря Вам как личности. Потому что Вы такой, какой есть, и независимо оттого, даете Вы мне что-то или нет, я навсегда сохраню Вас в сердце. Внезапно обнаруженная возможность нового счастливого поворота для этой любви нанесла мне удар. Я только груда развалин, поэтому не сердитесь на меня за это глупое письмо.
И вот я в отеле «Линкольн». Попытаюсь уснуть. Ночь меня страшит. Во всю мою жизнь не было у меня более страстного желания, чем то, которое испытываю сейчас, — снова Вас увидеть.
Бесценная моя любовь. Немного вздремнула, а голова по-прежнему раскалывается. В 10 утра меня ждет Эр Франс, и сердце бьется тревожно. Никак не могу решить, звонить Вам или нет? Не думаю, что решусь на это, не думаю, что сумею это пережить, и не хочу «реветь на большую дистанцию», как Вы говорите.
Вчера вечером я недостаточно упорно повторяла Вам, какими же прекрасными были дни, проведенные с Вами. Вы были так гостеприимны, так веселы, уже два года я не испытывала подобного счастья. Жить с Вами было хорошо. До свидания, моя любовь.
Если мой самолет разобьется, последней мыслью моей будет благодарность за все, что я от Вас получила. Если же не разобьется, я буду продолжать любить Вас, пока снова не приземлюсь к Вам в руки. Целую Вас из самых глубин моего сердца, верного и воспаленного. Храните меня в Вашем. Люблю Вас.
«Оккупанту» на Форрест-авеню 6228, Гэри, Индиана, США.
Дорогой оккупант. Нежный привет от всех рыб Ньюфаундленда озерным братьям. Четыре часа полета позади. Отличный обед (паштет из гусиной печенки, шампанское), но плачу беспрерывно и не могу остановиться. Это тем более достойно порицания, что самолет, в отличие от поезда из Гэри, битком набит людьми, которые якобы со мной знакомы. Надеюсь, что все же удастся остановиться. Все слезы, не выплаканные за год, непременно желают пролиться. Чувствую себя безобразной 80-летней старухой, при этом глупой, словно мне 40. В Вашем жилище 3 часа утра, там уютно, и Вы — дома.
Любовь моя летит вместе со мной.
Ваша Симона
Нельсон, любовь моя. Я оказалась отвратительной путешественницей, ибо от Лондона до Парижа меня рвало, а от Нью-Йорка до Парижа я всю дорогу плакала. После Гандера, совершенно обессилев и не имея больше ни капли воды в организме, я обрела некоторое спокойствие. Самолет летел очень высоко — 18 000 футов, — и искусственная атмосфера внутри него меня иссушила. В жарком и влажном Нью-Йорке я подхватила ужасный насморк; в «Линкольне», разгоряченная, вынуждена была открыть окно и спать без одеяла. Проснулась с кашлем и хлюпающим носом, и то и другое при мне до сих пор. Стюардесса из жалости без устали вливала в меня чай. Самолет, получивший название «Парижанин», оказался настоящим дворцом, самым просторным и самым роскошным из существующих французских самолетов: кресла трансформируются в кровати, вкусная еда, шампанское. Все болтали и смеялись, кроме меня. От Гандера до Парижа он летел всего восемь часов, и я не испытывала ни малейшего страха. Я заметила, что когда мы расстаемся, я никогда не боюсь: слишком сильное потрясение мешает мне думать о чем-либо другом. Боль разлуки так мучительна, что рядом с ней мысль о смерти кажется малозначительной. И все же полет показался очень долгим, поскольку я так и не смогла заснуть. В сумеречном и дождливом аэропорту мы слишком долго сидели в ледяном автобусе с открытыми настежь окнами. Таможенники, фараоны демонстрировали такие французские лица, что это казалось ирреальным. Вдоль тротуаров на несколько километров выстроились задумчивые цветы в горшках, хризантемы и люди в черном: был День всех святых — а в этом пригороде много кладбищ, — все скорбели. Париж выглядел повеселей, хотя холод страшный! Я падала от усталости. Но здесь не принято спать в неурочный час: лечь можно лишь тогда, когда у вас на телевизионном экране появляются Кукла и Олли{292}, встают же, когда у вас все программы кончаются — никак не могу приспособиться к этим нравам. В пятницу в 13 часов у меня была назначена встреча с Сартром и Бостом, мы хотели вместе пообедать. Я еще спала, когда в дверь громко застучали: консьержка сообщила, что мне звонили по телефону: пробило ровно 2 часа. Не сумев воспользоваться их ночами, я сплю, когда у них день, если добавить к этому мой страшный насморк, то я выгляжу просто развалиной.