Страница 166 из 226
Ночь ехала в спальном вагоне, где спала сном праведника. Жаль было уезжать от голубых и солнечных дней. Но и Париж в эти первые весенние дни недурен. Здесь даже голлистские, самые что ни на есть проамериканские газеты выражают удовлетворение по случаю отставки Макартура. Возможно, нам и не придется умирать за Америку, во всяком случае, в ближайшие годы, и это радует. Секретарь и Бост, встречавшие нас на вокзале, как будто в отличной форме, хотя неприятности у Боста продолжаются. Ольга знает, что больше играть в театре ей не придется. Она старательно принялась за английские переводы, смирилась с ситуацией, но душа ее мертва, ибо разве можно сравнить театр и переводы! И потом, для нее страшная драма, если у Боста случается на стороне любовная интрижка и он проводит хотя бы полночи вне дома. Всякий раз она ее буквально носом чует (поразительная интуиция!), и тогда — берегись, бедный Бост! И хотя он никогда вслух об этом не говорит, ему приходится нелегко.
Милый, я продолжаю уже в среду. Всем им слишком полюбился фруктовый кекс. Но, увы, все пришли к единодушному мнению, что Вы не лучший в мире фотограф. И все сошлись в том, что на диване Вы выглядите как безумный. Бедная Ольга, постоянно на взводе, становится слишком трудна в обращении. Бост этим сыт по самое горло. Сципион и его дама расплевались окончательно. Сартр гнется под бременем своей пьесы: тридцать актеров, шестьдесят ролей, время действия — больше четырех часов. Мы, Бост, Сартр и я, ужинали в «Бальзаре», когда, словно призрак, туда проскользнул Райт. «Эллен ищет дом, чтобы там провести каникулы, — сказал он, и потом вдруг: Меня уверяют, что Олгрен в Париже». Я отрицала. Он: «Я только что прочел „Человека с золотой рукой“. Фантастика!» — и засмеялся принужденно, как будто это его удивило. На это Бост и я (Сартр по-английски не читает) сдержанно уточняем: «Действительно хорошо, или нет?» Снова принужденный смешок: «Фантастика!» Поскольку по-французски он говорит очень скверно, неизвестно, в каком же смысле употребил он это слово.
Критики считают, что последняя книга Кёстлера{281} дурно пахнет, он чрезмерно злословит по поводу французских писателей, которые не выступили со всей решительностью против коммунизма— из лени, по глупости, по трусости. Сам же Кёстлер отлично об этом осведомлен. Если без лишних хлопот Вы можете достать эту книжку, мне бы хотелось ее получить, да это не срочно.
И в голубом, солнечном, чудесном Париже, и в моем симпатичном притончике на Бюшри я чувствую себя такой счастливой, как давно уже не чувствовала. Только бы эти чучела не запретили мне въезд в США, чего в настоящий момент вполне можно опасаться. Достаточно малейшего подозрения в марксизме, даже антисталинского толка, и Вы уже под запретом. Если хоть раз Вам случалось критиковать американскую политику, — тот же результат. Так, один мой приятель, автор прекрасного исследования об американских рабочих, имея жену и детей в США, не может к ним приехать. Но что они могут конкретно иметь против меня?
До свидания, нежное мое чудовище, увидите, что я буду самым ласковым монстром во всей Индиане и Иллинойсе. Целую Вас от всего неизменного к Вам сердца
Вашей Симоны
Ласковое мое чудовище. В ответ на мое письмо получила целых два Ваших. Вы, оказывается, еще ласковей меня. Не сомневайтесь, Ваша история с арахисовым маслом меня живо интересует. Сартр дал следующее объяснение относительно осьминога и скрипки: дело все в том, что осьминог не может играть на скрипке с обратной ее стороны{282}. Спросите, пожалуйста, у этих людей, как разыскать на Форрест-авеню молодого аборигена, не совсем дурака, и посмотрим, как они выкрутятся. Дело с Макартуром меня интригует. Выходит, в то время как такое множество людей его поддерживает, демократы выступают против него? Тут что-то до меня не доходит. Не написала Вам раньше, потому что долг мой в первой половине дня состоит в том, чтобы писать Вашу книгу и в результате в конце дня писать что-либо мне глубоко отвратительно. Я приняла единственно возможное решение — использовать середину дня.
Да, не знаю как, но в Вашу книгу уже втиснулось множество людей. Например, Кёстлер, и я с удовольствием возвращаю ему удары, которые он пытался нанести французским интеллектуалам. Когда я не работаю, сижу на репетициях у Сартра. В качестве звезды приглашен Пьер Брассёр: в «Детях райка» он играл потрясающего актера старой мелодрамы{283}, роль, к сожалению, в американской версии урезанная. Вот человек, который пришелся бы Вам по душе: знаменитый в двадцать лет (сейчас ему сорок), он вел разгульную жизнь: предельно напичканный наркотиками, он, чтобы не умереть, вынужден был девять раз проводить курс лечения; подобно Харпо, одному из братьев Маркс{284}, он кидался на всех встречных женщин без разбора, часто влюбляясь и никогда не просыхая. Сегодня, женившись на одной очаровательной женщине, с которой у меня самые теплые дружеские отношения, он бросил наркотики, хотя пьет по-прежнему. Однако когда мы последний раз вместе ужинали, самым пьяным из двух человек (Бост и Брассёр) оказался не тот, от кого этого ожидали. Попытаюсь послать Вам фотографию, где Вы увидите и меня. Кроме него и его жены, я со времени возвращения в Париж не видела больше ни одного веселого и симпатичного лица. От всех мрачных типов стараюсь держаться подальше; бедная Ольга просто тень самой себя. С Безобразной женщиной провела ужасный вечер, во время которого сообщила ей, что текст, над которым она работает уже два года, не стоит и выеденного яйца. Я вынуждена была ей это сказать, потому что какой смысл годами мучиться над тем, что станет предметом лишь насмешек? Несчастная, как она рыдала! Умирающая от рака страшно страдает и ни за что не хочет принимать никаких болеутоляющих наркотиков: хочет якобы сохранить рассудок незамутненным — зачем? Ведь через два месяца ее не станет. Натали утверждает, что ее муж собирается покончить с собой, и это ее печалит только из-за денег, ибо она снова на крючке у парочки гомиков. Возможно, они все вместе приедут в июле в Париж, но я с ними пробуду недолго. Чтобы Морис Шевалье был запрещен в США — это номер! Постыдно.