Страница 160 из 226
Итак, мы пережили еще одну тягостную неделю, еще более тягостную, чем предшествующая. Ольга ненавидит Эрмантье, своего режиссера, который вполне этого заслуживает и, ничего не понимая в своей профессии, думает лишь о роли для своей любовницы. Он сделал то, чего ни один режиссер в мире не должен себе позволять, — он отважился на «признания» одному из своих друзей, журналисту, который немедленно напечатал сии обширные «разоблачения» в «Опера». Эрмантье считает Ольгу плохой актрисой, согласился ее занять лишь по требованию Сартра: она без конца болеет, играть не способна и пр. Вы представляете, какое впечатление это произвело на Ольгу! Сартр испепелил Эрмантье, заставил его дать опровержение на радио, заверить, что журналист солгал. Увы, что написано пером, то написано. Вчера наконец состоялась премьера для публики, и Ольга была на голову выше всех. Сегодня вечером прогон для прессы и приглашенных. Будем надеяться, что пройдет так же хорошо. Но сама постановка! Просто стыд: кричащий свет — желтый, красный, зеленый, как в Фоли-Бержер, и что гораздо хуже, к пьесе не имеет вообще никакого отношения. Все сделанное им — декорации, костюмы, — все чудовищно. В костюмах смешаны все исторические времена — Средневековье, греческая античность, XIX век, к этому добавлены танцы и негритянская музыка. Ужас какой-то! Хорошо бы ему досталось от критиков, и только Ольга получила бы положительную оценку. Она, вместо того чтобы растеряться и впасть в депрессию после того как Эрмантье был с нею так отвратителен, нашла в себе силы собраться, достигла состояния крайнего нервного возбуждения и превзошла самое себя. Но как обидно было видеть в последнем акте ее нежное лицо в безумной радуге прожекторов! Ну что ж, в конечном итоге, она скорее довольна, потому что почувствовала сама и услыхала от других, что сыграла отлично. Что было в эпилоге, расскажу потом.
За город уезжаю на неделю позже, чем предполагала, из-за легкого недомогания Старой дамы и из-за приезда моей сестры. До свидания и спасибо за все, мой милый. Целую Вас долгим и любящим поцелуем.
Ваша Симона
Мой дуралей. Ваше маленькое голубое письмо — хорошее, только я терпеть не могу эту бумагу, она слишком маленького формата, и пришло оно на Бюшри в открытом конверте; мне нравился густой желтый цвет бумаги. Нельзя ли и впредь писать на такой же, голубчик? То, что Вы пишете о Жене, совершенно справедливо, в глубине души он по-своему очень религиозен, сам признается в своем сокровенном желании «быть святым» и страшно сердится, когда говорят, что святым ему не стать. Нет, Понж не считает себя только «поэтом камешков», но вы-то сами разве написали хоть строчку про гальку? Вот Вам еще две небольшие статьи о Вашем романе: одна вышла в некоммунистическом еженедельнике, другая — в журнале скорее правой ориентации; обе очень хорошие. Вы имеете большой успех, знаете ли. Посылаю Вам только то, что оказалось у меня под рукой, у Галлимара лежит целая куча статей, и позже я пошлю Гийонне их забрать. Борис Виан переводит «Человека с золотой рукой» и явно находит в этом удовольствие; он знаком с чикагцами, которые обещали ему помочь, хотя все это займет довольно много времени.
Прошла еще одна плохая неделя. Для меня будет настоящим облегчением покинуть Париж в следующий вторник. Прогон обернулся катастрофой. По единодушному мнению, режиссер угробил пьесу, большинство критиков также ругает Ольгу. Странно. Все интеллектуалы оценивают ее высоко, считают лучшей, так же думаю и я. Но эти газетчики из парижской компании находят ее некрасивой, критикуют за слишком слабый голос, за странноватую необычность, и она им решительно не нравится, совсем не по душе. Этот Эрмантье сделал одну глупую гадость, написав, что Сартр приказал ему ввести Ольгу в состав исполнителей, многие статьи прошлись по его мелочности и недоброжелательности. Сартра, который плевать хотел на эту старую пьесу, они щадят, с Эрмантье обращаются сурово и достаточно плохо — с Ольгой, которая страшно этим опечалена, так же, как Бост и я, отдавая себе отчет в том, что ей уже не играть больше. Разве что я напишу пьесу специально для нее: ей слишком много лет и она слишком устала, чтобы снова дебютировать.
Кроме всего прочего, в начале февраля приезжает моя сестра по случаю открытия своей выставки. Несмотря на бездарность ее работ, я решила ей помочь, хотя она не слишком меня интересует. Для начала надо с ней увидеться, что для меня также тягостно, как для Вас выносить несносного Кристи. Затем мне надо повстречаться с «нужными» людьми, способными оказать ей поддержку, — скука смертельная. Сидя в сером, сыром и холодном Париже, продолжаю прилежно трудиться над Вашей книгой, но сил больше нет. После двух недель у Старой дамы думаю еще неделю вместе с Сартром и Бостом посвятить зимнему спорту, постаравшись при этом не переломать себе ног. Хватит с меня этого города!
Встретила вчера О’Брайана, профессора из Колумбийского университета. Он прилетел на три недели. Путешествие было как будто не слишком обременительным. Знаю, что для Вас оно всегда обременительно, и Вы не полетите в Париж даже при сияющем солнце. Ладно, существо мое, передайте другим существам на Форрест-авеню, что я их люблю. Да, люблю, и сердце мое страдает. И Вас я люблю тоже.
Ваша Симона