Страница 151 из 226
В прошлую среду я, стало быть, обедала с сестрой и ее мужем, и так как они еще не уезжали, снова обедала с ними в субботу. Сейчас они все еще в Париже, и я снова буду обедать с ними завтра… Вы бы возмутились, узнав, зачем понадобилась им эта тысяча долларов, которую так трудно было собрать и которую они вовсе не собираются отдавать. Оказывается, чтобы купить себе отличную новую машину! У меня машины нет, нет ее и у Сартра. Почему они должны покупать машину, если у них на это нет средств? Они с гордостью продемонстрировали мне свою покупку, ввергнув меня в неистовую злобу. Потом этот тип, круглый дурак, передал мне для «Тан модерн» какую-то дрянную статейку; она и яйца выеденного не стоила, о чем я ему сообщила, жутко этим его обозлив. Тогда он пошел к Сартру, и тот сделал то же заключение о выеденном яйце и тоже вызвал ярость. И все же он вынужден был признать, что его писулька ничего не стоит. Со своей стороны, несчастная моя сестра получила серьезную взбучку. Сразу по приезде она сунулась в три-четыре галереи со своими картинами: никто не заинтересовался. В пятой одна сердобольная женщина ей сказала: «Бедняжка, Ваши картины не стоят выеденного яйца! Не упорствуйте, художника из Вас никогда не получится. Взгляните на другие картины, замечаете разницу?» И она показала ей произведения, выставленные в ее галерее, сравнивая их с картинами бедняги сестры: «Видите? Вот это — живопись, а это — дерьмо». Сестра разрыдалась, она умирала от стыда. А женщина любезно продолжала: «Плакать не надо, просто не пытайтесь больше писать». В конце концов одна галерея согласилась взять полотна, хозяин уверил сестру, что талант у нее есть, — какое облегчение. К несчастью, эта галерея как будто вот-вот разорится и может закрыться до конца года. И тут не повезло. С нетерпением жду их отъезда в Милан.
Кстати, как это может быть, чтобы жена Вашего зятя не была бы в то же время Вашей сестрой? Я не поняла.
Хотите новости о Мулуджи? Все лето он пел на Лазурном берегу, в клубе у Бориса Виана. По общему мнению, поет он хорошо, вот только поссорился с Борисом и хлопнул дверью. Его заменила певица, которая публике не понравилась, и клуб закрылся. Теперь Мулуджи поет в одном погребке на Сен-Жермен, и, как мне сказали, поет лучше, чем когда бы то ни было. Пойду послушать его, как только смогу подняться с моего мерзкого ложа. Что касается Тулузы, то у нее лето было тяжелое. Да, она излечилась от алкоголизма, но ей от этого не легче. Если прежде ее можно было считать скорее фригидной, то теперь, с возрастом, ее, по-видимому, охватила сексуальная горячка. Во время визита Сартра она отослала свою верную рабыню, осталась в полном одиночестве, расхаживала по комнате почти голая и держала примерно такую речь: «Через несколько лет я снова стану красивой, и тогда тебе придется меня полюбить». Через месяц она появилась с чудовищным подбитым глазом. Сначала никак не хотела ничего объяснять, а потом все выложила. В одном жалком баре она подцепила мужчину, грубого и примитивного, какого-то тупого рабочего, затем, вспомнив свой двадцатилетней давности опыт с мужчинами, она испугалась и отказалась ему подчиниться. Тип впал в дикую ярость и бросился ее избивать, сбил с ног, таскал за волосы до тех пор, пока фараоны не отволокли их обоих в участок. Там они, отпустив типа домой, вдоволь поизмывались над Тулузой. Это приключение ввергло ее в глубокую депрессию, и в течение лета она посылала Сартру потрясающие письма о себе — по двадцать страниц, письма очаровательные, поскольку в них она со всей искренностью изливала душу, потерянно, отчаянно, коряво. К сожалению, вслед за тем она прислала в «Т.М.» эссе об Орсоне Уэллсе, совершенно пустое, неумное, никакое. Странно, но очень многие интересные люди, способные писать замечательные письма, пугаются текстов, предназначенных публикации, и теряют все свои достоинства. Сартр вынужден был ответить ей, что не сможет напечатать эссе, следствием чего явилось прекращение переписки. С тех пор о Тулузе ничего не известно… Просто дрожь берет, стоит представить ее, полубезумную и такую одинокую, на улице, где она пристает к мужикам и получает фингал на второй глаз. Вот и все о друзьях, с которыми Вы знакомы лично или по рассказам. О Старой даме, о Джакометти сказать нечего. Джакометти работает безостановочно, как каторжник: в Нью-Йорке этой зимой у него снова будет выставка.
Уже неделя прошла, с тех пор как я вернулась. Исполнены все маленькие домашние повинности — чистка, стирка, почта и пр. — и пора приниматься за настоящую работу. Будем надеяться, что сегодняшняя ночь будет последней ночью моего насморка и завтра я буду дееспособна. Белочка по-прежнему у камина, а Вы по-прежнему грезите в маленькой пещере. Каждое утро мне тоскливо без Вас, и знаю, что буду тосковать и дальше в бесконечной череде дней.
До свидания, дорогой мой, бесконечно дорогой. Никогда не смогу Вас любить ни больше, ни меньше, чем люблю.
Ваша Симона
Милый мой и дорогой. В моем притончике серьезные перемены. Узнав, что «Второй пол» принес мне кое-какой доход, я решила подарить себе проигрыватель; нашла замечательный, величиной почти со шкаф. Радио у меня нет, я его терпеть не могу, потому что передачи отвратительные и, кроме того, боюсь, что гости будут его слушать и наводить на меня скуку. Зато я куплю кучу пластинок, прежде всего классическую музыку, и перспектива иметь хорошую музыку дома меня радует. Пока что машина стоит у камина, ко мне придет специальный человек, чтобы объяснить, как с ней обращаться, после чего я куплю пластинки.