Страница 149 из 226
«Чужая кровь» прошла в Германии на радио. Это долгая двухчасовая передача, тщательно подготовленная одной симпатичной женщиной. Я очень рада, что она состоялась; в передаче используются пластинки и документы времени, думаю, что это должно дать отличный результат. «Лишние рты» тоже выходят на радио. Само собой разумеется, что я завалена письмами.
В детстве моем это было бы начало школьного года, время опавших листьев и восхитительных ароматов. В обретении себя на своей почве, в неповторимости своего «я» нет ничего удивительного, когда возвращаешься с огромного Вашего континента. В Чикаго, в Нью-Йорке я чувствовала себя потерянной, не идентичной себе самой. Здесь я снова я, как есть я, что на самом деле не так уж и важно в масштабах мира, но создает все же ощущение некоторого комфорта. Здесь все Вас хвалят и как будто бы полюбили, и, следовательно, постоянство моих чувств к Вам может быть простительно, и, может быть, Вы, в сущности, не так уж отвратительны. Забудьте мои слезы, простите их мне, мой родной. Я вполне отдаю себе отчет в том, как они могут Вас раздражать и Вам докучать, зато мне они определенно принесли пользу, их поток смыл горечь, печаль, и теперь в сердце моем осталась только светлая нежность. Дивный цветок медленно увял над океаном, но двух птичек я в своей сумке сберегла Не забудьте, что я по-прежнему остаюсь вашим Инспектором и Помощником, и Вы должны регулярно присылать мне отчеты о птицах, белках, озере, доме и растительности. У меня чуть удар не случился, когда я открыла дверь на кухню: ни холодильника, ни колонки, ни раковины. Куда они могли подеваться? Я не могла поверить собственным глазам, глядя на оставшуюся жалкую кухонную утварь.
Это было прекрасное лето, Нельсон. Как мне хотелось бы сейчас прижаться щекой к плечу, которое служило мне Шамбалой! Будьте счастливы, милый и бесконечно дорогой.
Ваша Симона
Мой дорогой и не такой уж противный. Было очень мило с Вашей стороны ответить так быстро, да еще и так наивно позвонить матери Вулфа. Но страдать от подобной тоски глупо, почти так же глупо, как женщине плакать. Я не желаю, чтобы из-за меня Вы испытывали хоть малейшую неприятность, дорогой мой, для меня это было бы страшным ударом. Пусть Вам будет хорошо, когда Вы думаете обо мне. Хотя, если честно признаться, мне приятно, что Вы растревожились из-за моего отъезда, и — чтобы покончить с этими глубоко правдивыми признаниями — Вашему милому письму почти удалось то, что не удалось цветку: я чуть лишний раз не разрыдалась.
Но я не дала себе воли, не дала воли своему сердцу, которое просто разрывалось. Я стараюсь держать глаза сухими. Послушайте маленький рассказ: в июне, когда Тэми Гулд плакала у меня на плече, я была потрясена (думаю, как бы в предвидении моих собственных будущих слез), потрясена до такой степени, что и сама всплакнула по этому поводу. И когда Сартр узнал, что я собираюсь провести с ней два часа в «Пон-Руаяль», он предположил, что я выйду оттуда в ажитации. Он даже объяснял одной приятельнице, что мне свойственно глубоко проникаться неприятностями другого человека, был так в этом уверен, что испытал вечером страшное разочарование, увидев меня улыбающейся. «Значит, все хорошо?» — спросил он. Я ответила, что хуже быть не может, но что отныне, при сухом сердце, из меня так же трудно исторгнуть слезинку, как каплю воды из песков Сахары. Возможно, для мужчин вообще характерна подобная реакция, кстати сказать, весьма удобная. Что странно, так это недоумение Сартра на грани упрека; он, разумеется, не заплакал, но все время обсуждал сию печальную историю. А история и в самом деле печальная. Вернувшись после долгого годичного отсутствия, Гулд ни взглядом, ни поцелуем не обласкал жену и детей, изо дня в день силясь лишь ускользнуть от них. Вне себя, Тэми вынуждена была сказать ему, что все знает. «Так тем лучше», — говорит он; раз так, он либо вернется на Гаити еще на год, чтобы сделать еще один фильм, а потом окончательно водворится в Париже с этой женщиной, либо женщина приедет в Париж уже зимой, и он будет жить с ней. В любом случае он разводится с Тэми и женится на другой, у которой двое детей от прежних браков. Она американка, блондинка, красавица и ведет богемную жизнь. Ему придется содержать две семьи, а новенькая уже проявляет повышенные финансовые требования. Тэми пыталась его урезонить, просила подождать год до окончательного решения. Он и слышать не хочет. «Твоя жизнь противоречит моей, — говорит он, — я выбираю свою жизнь, и, если ты меня любишь, то должна одобрить мой выбор». И еще: «Если тебя это так ранит, то, стало быть, ты не любишь своих детей». Как он утверждает, «ты недостаточно страдала в жизни, надо учиться страдать, людям это полезно». И тем не менее он, конечно, чувствует себя виноватым, потому что на пять дней вынужден был лечь в американский госпиталь — лечить «депрессию». Он считает — какая глупость — будто жена и дети мешали его работе и он сможет снова начать писать только в том случае, если начнет новую жизнь. Она же принимает почти все: что он ее больше не любит, что к нему приедет другая женщина, что Боб с ней спит, и просит его только о том, чтобы он на год остался дома. Он же и слышать об этом не хочет. Похудев на 25 фунтов, разбитая, прозрачная, трясущаяся, она лелеет безумные мысли о самоубийстве, а он ничем не желает ей помочь. Внезапно охватившая его страсть представляется мне прежде всего бегством от стоящих перед ним глубинных проблем творчества. За его эгоизмом, за мнимой жесткостью кроется страшный надрыв. Нет никакого сомнения, что он себя обманывает. По крайней мере, он должен был бы помочь Тэми пережить эту ситуацию, вместо того чтобы высокомерно ее игнорировать.