Страница 146 из 226
Я прилежна, как всегда, много работаю, не пью — короче, сама добродетель. И если эта фраза звучит несколько лживо, то этого никак не скажешь о следующей: никогда еще я так Вас не любила.
Ваша Симона
Дорогой и совсем близкий, все более близкий. У меня тоже душа не лежит к длинным письмам, и все же хочется, чтобы время от времени мне напоминали, что не только ради развлечения предстоит мне в смертельном страхе перелететь океан, что кто-то все же ждет меня. Два самолета разбились в одном и том же месте в тот же час, с разницей в два дня — между Сайгоном и Парижем. Это так выбило меня из колеи, что я навела справки о пароходах. Но путешествие длится семь дней, слишком долго для моей глупой и упрямой любви. Я не намерена потратить на море семь моих дней, которые могу использовать, чтобы досаждать Вам, и в результате заказала билет на вечер 8 июля, в Нью-Йорк прилетаю 9-го. 10-го проведу день там, а 11-го буду на Вабансии. Испытываю ужас перед акулами с их беспощадными челюстями и не уверена, что смогу от них удрать. Натали сможет увидеться со мной только в середине августа, пусть так. Может быть, до этого Вы сумеете оценить радость отдыха (короткого) и нескольких одиноких ночей. Ее письмо, милое и веселое, вызвало у меня желание Вам его показать, и мы вместе решим, приедет ли она к нам или я поеду к ней.
Смогу ли я полюбоваться фотографиями Чикаго, когда приеду? Должно быть, приятное это занятие. А что за человек работает с Вами? Вы не слишком о нем распространяетесь.
Здесь ничего нового. Заставляю себя работать, хотя ничего путного не получается, слишком нервничаю. Увижу Вас — и все во мне задрожит, как это было в аэропорту, словно мы и не разлучались. У Вас такой славный вид, когда Вы висите у меня на стене. Как много бы отдала, чтобы Вы вышли из этой фотографии! Достаточно ли Вы проголодались, мой дорогой, чтобы съесть кускус? Или яблоки? Как же давно я не собирала яблок, даже самых маленьких, неспелых, даже подгнивших. Обожаю яблоки.
До свидания, любовь моя. Скоро меня увидите.
Ваша Симона.
P.S. He заберете ли 200 долларов Сартра, переданных Вашему агенту? Я привезу еще 800, полученных от «Флер» и в Нью-Йорке. Достаточно ли этого будет? Если нет, то попытаюсь добыть еще у Галлимара. Хотя Вы ведь теперь купаетесь в роскоши.
Прекрасный возлюбленный мой провинциал. Вам повезло, если ожидание моего приезда соответствует для Вас приятному затишью. Я же, напротив, так нервничаю, что и не знаю, как быть. Ночью мне снятся кошмары, есть почти не могу, слоняюсь туда-сюда, чтобы делать какие-то дела. Зубы обломаешь, прежде чем въедешь в Вашу мерзкую страну, с меня требуют бесконечное количество бумаг, подтверждающих, что у меня есть деньги, есть друзья, готовые содержать меня в США, и что они благонадежны. Это заставляет меня надоедать Галлимару и другим, чтобы они подготовили все в назначенное время.
Кстати, о Галлимаре. Имею честь дол ожить Вам, что уже до моего отъезда подготовила французскую корректуру «Утро не настанет». Думаю, что книга выйдет осенью. Как Вы намерены поступить с вашими 400 долларов? Оставить их в Париже до Вашего будущего приезда или переслать в США? Я не смогла им ответить на этот вопрос.
Дайте мне: 1) ответ на этот вопрос; 2) еще раз номер Вашего телефона; 3) адрес, по которому мне можно будет писать.
Грозы, дождь, жара, тяжелая погода — все это тоже не способствует хорошему самочувствию. Счастье, спрятанное на дне моего сердца, сводит меня с ума.
Грустный обед с Тэми Гулд сегодня вогнал меня в тоску, потому что это одна из редких женщин, действительно мною любимых, женщина с поистине большим и горячим сердцем, а не просто с внешним обаянием. Я всегда знала ее веселой и милой, так что была потрясена, когда при одном упоминании имени Боба она разразилась слезами. Вот уже почти год, как ее муж уехал. Она подозревает, что у нее с ним не заладилось, так как он больше не пишет ей нежных писем и не хочет, чтобы она приехала к нему, хотя средства у них есть. Поскольку я пыталась рассеять ее сомнения и успокоить, она призналась, что в феврале перенесла страшный удар: в пакете с книгами и бумагами Боб неосторожно оставил записную книжку и в ней — две страницы из дневника. Только две, но какие! Он признается в безумной любви к некоей женщине, которая тоже его любит, в том, что купил ей машину, и если он задерживается дольше предполагаемого срока, то только чтобы побыть с ней. Какое страшное испытание: сначала молчание, а потом случайное разоблачение. Она опасается, как бы, вернувшись, он не оставил семью и ее, которая так его любит. Попутно она рассказала мне о семейной жизни Боба. Он жил с нею год или два, после чего она должна была на три недели его оставить, и этого ему хватило, чтобы влюбиться в другую женщину, танцовщицу, и жениться на ней. Через несколько месяцев он вернулся, развелся, женился на Тэми, и они познали десять лет безоблачного счастья. Не будучи ни мелочной, ни ревнивой, она способна понять все, как она говорит, одного не может вынести — быть бесцеремонно выброшенной из жизни Боба. Не думаю, что он это сделает, но заболеваю от одной мысли, что она считает его на это способным, а кроме всего прочего, не смеет показать, что знает о дневнике, а я ненавижу ложь между людьми, которые уважают и любят друг друга. Ни один мужчина и представить себе не может, какая черная ночь может поглотить сердце женщины. Все это меня потрясло, так как среди моих знакомых они были единственной парой, которую я считала абсолютно счастливой в браке. Мне кажется, Боб должен убедиться, что переживает настоящую любовь, а не просто романтическое приключение, прежде чем оставить такую женщину, как Тэми, забрав у нее предварительно десять лет жизни.
Ладно, Вы скажете мне, что это не наше дело, но очень часто дела других людей имеют ко мне самое прямое отношение и глубоко трогают. Однако не собираюсь более докучать Вам такими вещами. Через две недели после того, как Вы получите это письмо, я буду в Ваших руках.
Я так сильно люблю Вас, любовь моя.
Ваша Симона