Страница 123 из 226
Дорогой мой и совершенно бессовестный соблазнитель с Вабансии. Вот, оказывается, что означают Ваши объяснения, согласно которым я не должна была слишком рано появиться в Чикаго, потому что Ваша работа требует свободы, полной свободы! Воображаю, воображаю{239}. Ладно, если Вы не женитесь на этой девушке и не народите до нашей встречи дюжину детишек, я не стану возражать против того, чтобы Вы немного поупражнялись в Вашем мужественном и тяжелом ремесле, с условием, чтобы Вы не полностью его забыли к тому моменту, когда я снова буду целовать Вашу мерзкую физиономию. Следует ли мне тоже поупражняться, дорогой? Настроения, правда, нет никакого, но если Вы потребуете, я могу поселить у себя на Бюшри какого-нибудь хорошенького котика. Филипа Уильямса, например (или Уильяма Филипса). Вчера в «Пон-Руаяль» встретила, знаете, этого редактора «Партизен ревью», о котором другой дурачок мне сказал: «Это самый умный американец во всех Соединенных Штатах».
Вместе с Ольгой роскошно отужинали в «Эскарго», помните это место? Там я пыталась посвятить Вас в тайны французской гастрономии, не позволяя смешивать старое красное вино с кока-колой, как за Вами водится. Ольга была очень хороша в своей шали из Сорренто, которую мы ей подарили. Потом — среднего качества виски в «Пон-Руаяль». Притащилась толпа американцев, и один из них вызвал у меня тревожное чувство, реакцию, аналогичную той, что спровоцировал бы Кёстлер. К счастью, это был не Кёстлер, а кто-то гораздо красивее. Я смотрела на него, и мне никак не удавалось его идентифицировать. Вдруг он подходит; «Помните о наших бурных дебатах?» — «Нет, а где?» — «В Нью-Йорке». — «Где в Нью-Йорке?» — «У меня». Я все никак не могла припомнить. Он назвал себя, я извинилась, и мы договорились встретиться в понедельник. С ним была чудовищно безобразная, но невероятно богатая жена. В тот же вечер Сартр прогуливал Ванду. Хотел повести ее в театр на отличную и очень непристойную комедию, которую я уже видела. Билеты были у него в кармане. Но Ванда захотела остаться со своей новой собакой, хотя не питает к ней ничего, кроме ненависти. Я Вам уже писала, что первая собака умерла две недели назад. Тогда ей подарили другую, красивую и дорогую, как и первая, с изысканной и длинной родословной, правда, не той породы; лично мне безумно нравится новая, она похожа на медвежонка и почти такая же хорошенькая, как белочка. Ванда же просто ненавидит собаку (это сука), потому что та напоминает ей об умершей. И всякий раз, когда что-то делает для этой, разражается рыданиями, потому что делает это не для той, мертвой. Так что бедняга Сартр целый вечер провел, наблюдая, как Ванда плачет, кормит собаку, потом бьет ее и снова плачет. Я рассказала ему Вашу историю с наркоманкой, он смеялся до слез; по его мнению, это очень на Вас, с Вашим глупым и нежным сердцем, похоже — глупо, из-за сантиментов попасться на крючок к подобного рода девице. Он же хвастался, что с ним ничего подобного случиться не могло. Даже и не знаю, по какому принципу выбираю я мужчин, к которым испытываю любовь и дружбу. Все это очень странные люди. Конечно, Ольге я об этом расскажу.
С нетерпением продолжаю дожидаться Ваших подарков и тотчас же извещу об их прибытии. Писем Вы не заслуживаете, так как у Вас нет времени ни их читать, ни нормально на них отвечать. Попытайтесь все же держать себя в рамках, бесчестный соблазнитель. Вы думаете, мне приятно сознавать, что мой личный соблазнитель получает деньги от другой женщины? Какой стыд.
Однако если Вы не женитесь, я Вас прощу, может быть. Целую, как будто уже простила, Нельсон, любимый мой.
Ваша Симона
Нельсон, любимый. Это только поцелуй по случаю конца недели и чтобы Вы не забыли, что я Вас люблю. Послала Вам подарок к Рождеству, ничего особенного, так как не представляю, что Вам нужно, ибо в Париже Вы купили все, что хотели, и для себя, и для гнездышка на Вабансии. Но я нашла книгу, которую сама очень люблю. Гораздо больше, чем альбом с видами Парижа, который я Вам подарила раньше. Она представляет пригороды, и хотя фотограф не может сравниться в гениальности с нашим славным Нельсоном с Вабансии, он хорошо сделал свое дело. Посмотрите внимательно на фотографию под номером 20. Это дансинг Робинзона, который мы видели на Марне, а на 63 — место, где мы с Вами закусывали. Помните велосипед? Был такой чудесный день, мы ужинали на островке, Вы так здорово гребли! Прекрасный день среди других прекрасных, проведенных с милейшим из всех живущих мерзких соблазнителей. Как дела, дорогой? Хорошо ли она работает?
У нас тут период великих литературных событий. Присуждают ежегодную Гонкуровскую премию, самый важный приз, который может получить роман. После премии он тут же автоматически становится бестселлером и расходится тиражом в 100 000 экземпляров, не меньше, для Франции весьма значительным, автор получает славу и деньги. Приз назначают десять стариков, что-то типа академии, при этом происходит яростная борьба между издателями, случается, они не прочь подкупить некоторых стариков. Жюри, призванное выбрать лучший роман, неминуемо выбирает худший, поэтому неожиданным сюрпризом этого года оказался как раз выбор действительно лучшего романа — «Уик-энд на берегу океана»{240}, воспоминания о битве при Дюнкерке, не слишком противоречащие «Последнему из ремесел» Боста, и плюс к тому совершенно необычные. Мы опубликовали большой кусок в «Тан модерн». Галлимар торжествует, тем более что в его руках и книжки, награжденные менее престижными премиями. Женщина, лишенная таланта, получившая одну из них, поведала журналистам, что трое суток не ела и не спала, снедаемая желанием приобрести славу. Ее сфотографировали с широко открытым ртом, с безумными от счастья глазами, и все потешаются. Гонкуровский лауреат, профессор английского языка, некоторое время провел в Кливленде. Я дала ему Фрэнки Мэкина в надежде, что он его переведет, но он как будто полагает, что объем слишком велик. Это становится серьезной проблемой.
Дорогой и удачливый соблазнитель, прочитала часть Вашего письма Сартру и Босту, они просто обезумели от зависти. Вы теперь знаменитость на Вабансии.
Здесь тоже дует белый снежный ветер, мой дорогой, так что наши друзья химеры страдают от холода, а я все еще помню, как мы задыхались от жары в адском пекле Марракеша.