Страница 12 из 226
Легла в 5 утра, хорошо спала и вернулась в мою желто-голубую гостиницу. В ней и пребываю. Мой дорогой, я лишь бегло описала Вам мою вселенную, где бьются по ветру боевые стяги. Если Вас это хоть немного развлекло, я очень рада. Но, в самом деле, какое блаженство знать, что существует счастливый мир зарослей, червячков для наживки и старых костей, Ваш мир. В Вашей нише чувствуешь себя в безопасности. Мне радостно думать, что этот мир существует, что крокодил обитает там и позволит мне растянуться рядом с ним на солнышке в тине, когда я его об этом попрошу. И, стало быть, вскоре нас ждут общие приключения в зеленом, сияющем и жестоком мире, вскоре мы затаимся, укрывшись в зарослях и в объятиях другу друга. Знаю, что на земле существует мир и счастье, стоит мне только оказаться в Ваших объятьях, любимый. И если Вам случится приехать без предупреждения, никого не потревожив, если Вы тихонько ляжете рядом со мной… милый мой, надо будет непременно меня разбудить. А после? Вы догадываетесь… Помечтаем же об этом, так как это непременно произойдет. Мне и теперь кажется, будто я только что открыла глаза и Вам улыбнулась.
Ваша Симона.
Что скажете об этих жутких авиационных катастрофах? Прочла о них в «Таймс» и не уверена, что когда-нибудь мы сядем в самолет. А Вам бы хотелось сгореть заживо? Нам страшно повезло. Мне звонил редактор воскресного выпуска «Нью-Йорке тайме», но я не смогла с ним увидеться.
Нельсон, любовь моя, я влюбилась в Ваше имя, видя его в Вашем написании в конце дорогих мне писем, и решила им воспользоваться. Да, очень красивое имя. Вполне подходящее для такого красивого человека. Оно Вам идет. Впрочем, достаточно и того, что оно Ваше. Я не собираюсь ничего изымать из Вашей особы, беру все, что есть.
Итак, любимый мой Нельсон, узнайте, что деревня прекрасна сегодня вечером. Тиха, задумчива, тепла. Не умею выразить это английскими словами. В некотором смысле писать по-английски полезно для меня: никакой скверной литературы, никакой литературщины вообще мне не позволено. Остается сказать лишь то, что есть сказать, и как можно более прямо и неприкрыто: деревня тиха, задумчива, тепла, она прекрасна. После ужина я долго сидела в саду, глядя, как небо теряет свои голубые и розовые оттенки, как кусочек луны сияет над крышей, и радуясь, что, будучи человеческим существом, обладаю двумя глазами и сердцем. Как победно цветут розы! Я не очень-то люблю цветы, люблю только те, которые Вы мне покупаете (и тогда поедаю их с большим аппетитом), но эти розы меня просто поражают. Как странно, что они, такие прекрасные, остаются никем не подаренными, такой же абсурд, как подарок без дарителя. Кто-нибудь вспомнит, разумеется, о Боге, но на самом деле таких подарков никакие боги не сделают. И вишни мне тоже по душе. Вдоль железной дороги — от Сен-Реми до Парижа — высажены вишневые деревья, осыпанные красными плодами, привычная с детства и традиционная картинка, и тем не менее новая, новая с наступлением каждого лета, как моя любовь к Вам обновляется всякий день.
А теперь, после цветов и вишен, темы исключительной и высокоморальной, благопристойной и банальной, поговорим о педиках и гомиках. Вчера вечером я отправилась в один ночной клуб, весьма занятный; на сей раз это был не погреб, а, напротив, чердак: спокойная мещанская публика, уродливая, глупая, оркестр — хуже не бывает. Но с удивительной программой: достаточно красивые и юные молодые люди, переодетые женщинами, накрашенные, с длинными волнистыми волосами. Вам, без сомнения, такое знакомо. Некоторые из них вправду женщины, да и только: крупные, но красивые и грациозные. Удивителен же был характер сценок, которые они исполняли, — обескураживающая смесь непристойности и поэзии. Поэтичности не специально заданной, истинной. К примеру, играли они историю Адама и Евы. Один тип изображал древо Познания — в точности дерево Чарли из ленты «Чарли-солдат»{36}, если Вы припоминаете. И был длинный змей, совершенно обнаженный — ничего, кроме большого черного хвоста, и была гнуснейшая Ева (само собой разумеется, что к женщине они питают отвращение), и смешной маленький Адам, и изумительный человек-яблоко; все они исполняли замечательные небольшие танцы. Были затем и другие сценки, но эта была самой лучшей. Я сидела с друзьями в клубе до 3 часов утра, попивая скверный бурбон и глядя во все глаза.
Продолжаю работать над своей книжкой об Америке. Сначала излагаю все, что чувствую, потом произведу отбор. Уже описала три первых недели, теперь перехожу к моему приезду в Чикаго. Очень трудный кусок. Не знаю пока, как я хочу рассказать о нашей первой встрече. Ясно, что я не собираюсь ничего говорить о нас с Вами, да разве знаю я что-нибудь о Чикаго, что шло бы не от Вас? Да, я должна найти способ сказать правду, не говоря ее; в конце концов это и есть литература: искусные выдумки, втайне говорящие правду.
У меня есть план месячного путешествия по Швеции в августе. Известно ли Вам хоть что-то об этой стране, Вам, шведу наполовину? Испытываете ли Вы к ней хоть какое-то чувство? Там перевели одну из моих книг, поэтому есть некая сумма денег. Вы ведь не читаете и по-шведски, не так ли?
Совершенно без сил, оттого что легла так поздно прошлой ночью. Лежу в кровати, собираюсь поспать. Еще одно или два слова. То, о чем я пишу, мне безразлично, удовольствие приносит сам факт письма к Вам. Словно я Вас целую, что-то физическое — пишу и как будто я обнимаю Вас, ощущаю любовь к Вам через пальцы, которые пишут, и так прекрасно чувствовать любовь в каждой живой частице своего тела, не только в голове. Конечно, писать не так приятно, как целоваться, на самом деле это занятие немножко черствое, одинокое и печальное, и все же лучше, чем ничего, выбирать ведь не приходится. Итак, пишу неизвестно что, как видите, всякие глупости, только чтобы не сказать до свидания. Сегодня утром целый час провела с одной молодой американкой, с которой познакомилась накануне ночью. Сидели на террасе «Флоры», болтали. Она недурна, но до чего глупа, чудовищно глупа. Однако я с удовольствием говорила по-английски. Вначале оробев, но постепенно слова сделались мне послушны. Из своего окна или из сада я вижу, как каждый час медленно садятся или гордо взлетают в аэропорту по соседству самолеты. И всякий раз я думаю о Вас. Во многих других обстоятельствах тоже, равно как и вне обстоятельств вообще. Вы живете со мной денно и нощно.