Страница 11 из 226
Говорю о своей работе, потому что в данный момент нет ничего важнее. Жизнь продолжается: деревня, Париж, снова деревня. Это приятная жизнь. Почему прежде я никогда так не жила? Наслаждаешься деревенским покоем, а через три дня, заполненных чтением и писанием, как приятно вернуться в Париж, выпить в кафе, повидать друзей. Вчера я ужинала в ресторане на открытом воздухе в парке Монсури, где много прекрасных деревьев и небольшое озеро. В 22 часа сад закрывают для публики, остаются только посетители ресторана, и каждый чувствует себя почти в одиночестве среди этой пустынной ночной зелени. Фантастическое ощущение. Я была счастлива, как дитя. Потом я решила побаловать себя стаканчиком виски на Елисейских полях; там есть неплохие бары, однако случилась забастовка обслуживающих холодильники (нынче во Франции всегда есть какая-нибудь забастовка), и виски мне подали без льда. Шотландский, как меня уверяли, но ничего общего с тем, какой дают в Америке. Мне не понравилось. У Парижа свой шарм, при условии, что ты не будешь в нем искать Америки, точно так же не следует искать Парижа в Чикаго.
Только что со мной произошла забавная история. Мне позвонили по телефону, совершенно незнакомый человек. И говорит: «Будьте добры, не угодно ли вам произнести слова orange juice». Я спрашиваю: «В чем, собственно, дело? Кто вы такой?» А он: «Задаю вопросы я, а не вы. Как вы произносите orange juice?» Я: «Неслыханно!» Он: «Я хотел бы знать, говорите вы orange juice или orange joys?» Я: «Откуда вы знаете, что я говорю orange joys?» Он: «О! Журналисты вездесущи». Я: «Что, и в drugstore заходят?» Он: «Кафе „Флора“ — не drugstore». Я: «Ах, вот как! Ну, жаль, что не так!» И я повесила трубку в полном недоумении. В Америке один приятель говорил мне, что я, правда, произношу «orange joys». Но кто мог об этом знать? Потом я поняла. В одном из баров рядом с «Флорой» я потеряла кусок своего текста, один листочек, где говорилось о моем плохом произношении и приводился именно этот пример. Какие-то типы его нашли, отсюда и шуточка. Стало как-то не по себе. Разумеется, ничего предосудительного в этом листочке не содержалось, но люди во Франции так недоброжелательны, они способны на недостойные шутки по любому поводу. Может быть, ничего и не сделают, хотя, поди знай. Ненавижу, когда мною поминутно интересуются, потому что делается это извращенно.
А теперь предлагаю Вам домашнее задание, пришлите мне в следующем письме перевод. Текст очень легкий, а я Вам скажу, правильно ли Вы поняли. Внимание! Это самая интересная часть письма:
«Возлюбленный мой очень далеко, и я думаю о нем все дни напролет, целый день. Я буду думать о нем, пока снова его не увижу. И тогда мне не о чем больше будет думать, он обнимет меня, наши губы соприкоснутся, мы будем счастливы, как были, и еще больше, ибо еще больше станем друг друга любить. Он очень далеко, но нет никого, кто был бы ближе. Потому что он живет в моем сердце. И зовут его Нельсон Олгрен».
Если Вы не понимаете, вот содержание: я Вас люблю, я Вас целую. Правда, во французской версии получше. Будь Вы самым тупым из людей, знайте: я Вас люблю. Живу в ожидании нашей новой встречи.
Ваша Симона
Мой дорогой. Знаете что? Я и сама теперь вроде крокодила{35}, а созерцание всего, что вокруг меня, приводит в шок. Вчера я покинула свое зелененькое гнездышко и вернулась в Париж, где тут же променяла розовую комнату цвета зубной пасты на один из шикарных погребков, в которых кое-чего добившиеся люди пьют и танцуют все вместе. О двух из них я Вам уже говорила. А это еще один. Он находится на той же улице, где я живу. В прошлом году здесь был частный клуб, где собирались уроженцы Антильских островов. А ныне каждую ночь встречаются интеллектуалы Сен-Жермен-де-Пре. Где-то часов в 11 в атмосфере тайны мы постучались в дверь кафе, открыла, тоже соблюдая таинственность, черноволосая женщина. Мы спустились в элегантнейший подвал. Там ковры, темно-красные кресла, бар, пианино, пластинки. Сюда спешат самые разные люди, все таинственно стучатся, все из интеллектуалов, все агрессивно потрясают знаменами своего клана: знаменами противостоящих сторон. Там была и Мишлин Прель, та самая прелестная французская кинозвезда, что играет в картине «Дьявол во плоти», о которой я Вам рассказывала; теперь она снимается в фильме Сартра. С нею — итальянский актер и ее партнер Пальеро («Рим — открытый город») и еще двое моих знакомых из мира кино. У них-то никаких знамен не было. Но другие провозглашали себя кто экзистенциалистами (я в том числе), кто коммунистами или фашистами. Среди других присутствовал весьма странный и грязный тип, совершенно отвратительный и сумасшедший, которого надо бы расстрелять после Освобождения, он танцевал с гнусной подвыпившей дамочкой; их сопровождало несколько фашистов и бывших коллаборационистов. Атмосфера была весьма напряженной. В конце вечера фашисты вслух высказали мерзкое суждение о евреях, причем громко, а кто-то из коммунистов спросил: что, собственно, вы имеете против евреев? Тут подошли некоторые из экзистенциалистов, предлагая коммунистам временный союз с целью вместе поколотить фашистов. Коммунисты отказались и принялись отчаянно спорить с экзистенциалистами, каждая из сторон грозно размахивала своим штандартом. Затем коммунисты удалились, а экзистенциалисты стали возмущаться, и один пошел прямо на фашиста, наступил ему на ногу. «Вы наступили мне на ногу», — заметил последний, и оба начали нещадно оскорблять друг друга. Присутствующие живо поделились на два клана, исключая трех-четырех смертельно пьяных типов, растянувшихся в красных креслах, и все пошли на улицу — драться. Женщины остались ждать и зевать, поскольку было уже 4 часа утра. Мужчины вернулись, и, оказывается, ничего не произошло. Инциденты такого рода случаются, как мне сказали, каждую ночь в сем элегантном интеллектуальном клубе.