Страница 110 из 226
Как это может быть, чтобы такому хорошему писателю могли нравиться такие скверные книги? Возможно, Вы ответите: «А как может быть, чтобы автор скверных книг критиковал книги хорошие?» Не очень-то это будет любезно с Вашей стороны. По поводу «Всемогущего агнца», сей недостойной шутки, я больше и слова не произнесу, но «Бремя страстей человеческих» — это из рук вон плохо! Сколько пафоса, полное отсутствие юмора, скука неудобоваримая, какой плоский реализм, которым убивается правда, и эти занудные рассуждения об искусстве и мудрости! Да плевать мне на этого героя-калеку, я его просто презираю. Только один раз у меня была хоть сколько-нибудь эмоциональная реакция: когда нехорошая тетка (боже, какой же условный персонаж!) все разнесла у бедняги. Я не могла не вспомнить в этот момент Вабансию, побитые горшки, изуродованное гватемальское одеяло, разорванную лапландскую обувь, и сердце мое заныло. Скажем так, писателем можно считать либо этого Моэма, либо Вас; по разным причинам, он столь же невыносим, как Фарелл. А у Шервуда Андерсона рассказы приятные, хотя ничего особенного; не очень-то балует меня в настоящее время англосаксонская литература. Что касается Бруно Байсека, то меня слегка поташнивает, когда я насильно втискиваю его в хороший французский.
Если же оставить в стороне эту глубокую и устойчивую неприязнь, можно сказать, что Вы меня радуете. Радует полученное от Вас письмо, радует, что ни разу Вы не улетели к чертовой бабушке за облака и не оказались в Шангри-Ла и что наконец приземлились в берлоге на Вабансии. Оттуда Вам представляется, что я в порядке. По всей видимости, Вы не слишком несчастливы, голубчик, поскольку книги Ваши имеют успех, карманы набиты деньгами, в мечтах у Вас — верблюды, а за спиной — любовь порядочной женщины. О самой женщине судить не берусь, но любовь, по крайней мере, настоящая и искренняя. Короче говоря, пора зрелости у Вас всем на зависть.
У нас была страшная буря, всю ночь гремел гром и лил дождь, а ветер так бесновался и достигал такой разрушительной силы, словно по улицам протопало стадо диких зверей; оставленные на моей маленькой лоджии стаканы и тарелки разбились вдребезги, и казалось, что демоны явились по мою душу. Помните, наши прошлогодние бури? Мне бы так хотелось спрятаться у Вас на груди, и чтобы Вы снова спросили: «Вас сюда звали?»
Уже два дня пишу с удовольствием. Долгие часы размышлений на Искье, когда Вы считали, что я ничего не делаю, а я на самом деле обдумывала, дали свои плоды. Целая толпа персонажей с их историями уже поджидает в уголках моей памяти, торопясь обрести жизнь на чистом листе бумаги. Милый, сегодня утром я подумала, как хорошо было бы подарить Вам эту книгу, то есть напечатать Ваше имя на первой странице с посвящением. Она — Ваша по разным причинам, прежде всего, потому что я сама принадлежу Вам. Вы примите мой дар? Нельсон, любовь моя, мне так радостно Вас любить и мне так остро Вас не хватает сегодняшним вечером. Обнимите меня, обнимите хорошенько, душа моя.
Что это у Вас за дела с госпожой Бредли{224}? Расскажите мне побольше про Конроя, мне он очень нравится. Мне кажется, что Вы очень многого мне не рассказали о Вашем возвращении. Пользуйтесь Вашей золотой рукой, чтобы писать мне письма, дорогой мой. В одном из писем моя сестра якобы очень сожалела, узнав, что я была так близко от нее в Тунисе и с ней не повидалась: хорошо, что я догадалась спрятаться под черными очками!
Последний поцелуй, мой милый. Люблю Вас.
Ваша Симона
Мой Нельсон, любимый. Знаете ли Вы прекрасные стихи Верлена:
Именно таково состояние моей души. А дождь, не переставая, льет, как из ведра, на печальные холмы, на крыши и немного — на меня. Я тоскую по Вашей улыбке, Вашему теплу, рукам, Вашей любви, мой бесконечно дорогой. Дни текут медленно, в неустанных трудах. За исключением вчерашнего дня, когда мы с Сартром навестили нашего друга Гия, одного из немногих, с кем Вы не познакомились. Это он полгода назад похоронил жену. Вместе с тремя детьми семи, пяти и двух лет он проводит отпуск на берегу моря в очень красивой и большой вилле, принадлежащей нашей приятельнице Старой даме, о которой я много Вам рассказывала. Как раз здесь десять лет назад, перед войной, я провела целый месяц. Так странно было снова оказаться в этом месте, впервые за прошедшие годы, притом что все сохранило былую свежесть: сад, пальмы, просторная терраса над морем и самое море, безграничное, усеянное парусами и водными лыжниками. В точности, как это было и прежде, хотя за это время столько всего произошло: война, мое путешествие в США, выход моей первой книги, а потом второй и еще других, моя встреча с Вами. Вокруг меня — совсем другой мир, сама я тоже переменилась, но здесь — все то же, все прежнее. У нашего друга трое детей, и мать их умерла. Дом полон и других детей — племянников, друзей, они повсюду копошатся и наполняют пространство шумом, смехом, весельем. Помните, я рассказывала Вам, что Гий все вложил в свой брак, отказался от писательства, путешествий, даже от многих друзей, чтобы всецело посвятить себя семье. Он зарабатывал деньги и не выходил из дома. Чувствовал себя, как он утверждает, абсолютно счастливым, а после смерти жены только дети помешали ему покончить с собой… Вот так! Каково же было мое удивление, когда я его увидала! Загоревший, помолодевший и выглядит гораздо лучше, чем когда бы то ни было! Он пригласил множество друзей, вволю с ними повеселился и как будто полностью удовлетворен жизнью. Жену свою вспоминал с большой нежностью, но признался, что уже пережил два любовных увлечения, одно — исключительно плотское, а другое — связанное с душевной привязанностью. Он поражен интересом женщин к вдовцам. Они просто терроризируют его, якобы потрясенные его верностью умершей жене, и, следовательно, стремясь заставить его нарушить эту верность. Их жадная торопливость, хотя и претит ему, а все же доставляет удовольствие. В результате мне было неловко, как всякий раз, когда убеждаешься в том, как быстро смиряются люди с потерей близких, как быстро забывают своих мертвых. Конечно, надо жить, раз он не покончил с собой, а если жить, то в полную силу. Тогда до какой же степени бесповоротно мертвы мертвые! Боже! Я не хочу умирать.