Страница 102 из 226
Как же я могла пропустить столько времени, чтобы Вам не написать, милый мой? Как стыдно! И никаких особых причин, просто время пролетело. Без сомнения, именно отсутствием событий объясняется и мое нежелание писать. Зима слегка повернула на весну, любовь моя к Вам взяла курс все на ту же любовь. Процесс Кравченко продолжается. Эти удивительные русские (еще более удивительные, чем туземцы Вабансии) не прекращают орать друг на друга, врать кто во что горазд и время от времени весело смеяться, непонятно почему и почему все вместе. Супруга Кравченко выступает в роли звезды. Ее ожидали с возбуждением: как эта русская будет одета? Ну так одета она, как обыкновенная француженка или американка. О своем муже сообщила, что у него отвратительный характер и что он не хотел иметь детей. Конечно, Кравченко в своей книжке наврал с три короба, да и русские сталинисты, прибывшие свидетельствовать против него, врут точно так же. Все эти люди погрязли во лжи.
Бедная женщина, когда-то проглотившая булавку, умерла на прошлой неделе, не приходя в сознание. Муж ее в отчаянии, вся его жизнь была сосредоточена на жене и детях. Он не писал столько, сколько мог бы написать, думал только о том, как заработать денег и побаловать семью, и вот остался вдовцом с тремя маленькими детьми. Я его еще не видела, потому что похоронили ее в деревне, и мне страшно даже об этом подумать.
Но с кем я повидалась с огромным удовольствием, так это со старым Андре Жидом, самым старым, я думаю, из ныне живущих французских писателей (Вы знаете, что он получил Нобелевскую премию за то, что всю жизнь писал, как славно быть педерастом). Когда-то он был женат, правда, с женой своей при этом не спал никогда; однако с другой женщиной прижил дочь и устроил так, что мать его дочери и любимейший из его любовников поженились, теперь эта женщина может похвастаться, что за свою жизнь ей посчастливилось трахаться с двумя педерастами. В настоящее время Жид живет с очаровательной старой дамой, бабушкой своей дочери. Удивительная семейка, правда? Во всяком случае, там все его обожают и он как будто счастлив. Он рассказывает уйму смешных историй. Его пригласили в Чикаго — получить приз Гете в 5000 долларов. Это немало, но он чувствует себя слишком старым и США его пугают. Забавно, дожил одновременно до глубокой старости и до вершины славы, только и начав жить в полную силу, когда можешь говорить и делать что вздумается, и все будет принято с одобрением. Хотели бы Вы такой судьбы?
В настоящий момент во Франции в суде ведется множество дел, связанных с абортами, что меня просто бесит. У нас не существует никакого способа контролировать рождаемость, поэтому суды противозаконны. В результате ежегодное количество абортов равно числу новорожденных — примерно миллион, хотя официально аборты запрещены. Только что арестовали одного врача, которого я прекрасно знаю и к которому посылала многих женщин, оказавшихся в затруднительной ситуации. Он помогал всем — и бедным, и богатым. Другой хирург на прошлой неделе выбросился из окна, потому что его втянули в грязную историю того же рода. Зато отца, который бил своего малолетнего сына смертным боем, в суде лишь слегка пожурили, даже в тюрьму не посадили. Стало быть, стоит ребенку родиться, Вы можете даже его убить ради собственного удовольствия. Если он погибает на войне, — так для того его и произвели на свет. Но пока он находится в утробе матери, всякие действия по отношению к нему считаются убийством. Обращаюсь к Вам с жалобой: не могли бы Вы как-то изменить существующее положение вещей?
Как у Вас с билетами? Ас романом? Ответьте, ответьте. Я починила плиту в кухне, чтобы мы могли есть дома. Все будет готово к Вашему приезду. А Вы привезете мне бутылку хорошего виски, договорились? Мне так хотелось бы взглянуть, как Вы собираете Ваши чемоданы во Францию! Обожаю смотреть на Вас, когда Вы занимаетесь выполнением конкретных задач. У Вас так славно это получается. Помните, в Новом Орлеане, когда мы покупали Вам пару отличной обуви и брюки, по улице прошел тигр, а Вы так и не захотели мне поверить?
Ну, все, будьте хорошим мальчиком, как всегда, и начинайте готовиться к Вашему великому путешествию. Не забудьте пленку, чтобы снимать во Франции и в Италии. До свидания, дорогой, до скорого свидания. И не забудьте захватить с собой партию свежей любви, способной конкурировать с моею.
Ваша Симона
Милый мой, дорогой молчун. Давненько не было писем: думаю, недели две, из-за этого я в хандре; кажется, Вы так далеко, что уж и не верится, что смогу прижать Вас к своей груди в начале мая. Ведь это будет, милый, правда? У меня тоже нет никакого желания писать письма. Возможно, потому слова так наскучили Вам, что нам вскоре суждена новая реальность. Весна медленно и верно вступает в свои права, дни становятся теплее. А книга моя становится все толще по мере Вашего приближения, и это хорошо. Кроме этого, ничего достойного упоминания.
Процесс Кравченко продолжается все так же бессмысленно. Жаль, но никто не понимает, из-за чего все эти яростные перебранки русских. Вчера встретила Кёстлера, он теперь владелец дома в пригороде Парижа, куда он нас с Сартром пригласил на уик-энд.
Мы отказались. Тогда он предложил провести вместе вечер в Париже, на что тоже последовал отказ. Потом — вместе пообедать, но Сартр ответил, что не хочет, и мы объяснили, что не можем поддерживать никаких отношений с другом Мальро и сторонником де Голля. Он рассердился и выглядел при этом, как побитая собака. Я была рада.
Затем был тягостный и совершенно выбивший меня из колеи вечер с бедным нашим другом, только что потерявшим жену, тем самым вдовцом с тремя детьми. Наверное, из всех мне знакомых супругов это была единственная пара, о которой смело можно было сказать, что они действительно, всем сердцем и плотью своей, любят друг друга. Он подробно рассказал мне о похоронах, о том, как она умирала, как тяжко констатировать, что детям наплевать на эту драму, и как печально возвращаться в навсегда опустевший парижский дом. Он не жаловался, вел себя достойно и по-дружески, отчего все приобретало еще более трагический характер. Всю ночь мне снились кошмары. Дорогой мой, делайте все, что Вам вздумается, можете злиться на меня и даже перестать любить, если угодно, только, пожалуйста, не умирайте. Не умирайте, я этого не перенесу. Договорились?