Страница 45 из 83
Украинский язык «мой» Орехов учил в школе, а не так давно я спел на нем половину песни во время конкурса самодеятельности, который проводился между управления КГБ Украинской ССР. В предыдущей жизни я, пожалуй, «читал со словарем» по-украински — то есть мог разобрать недлинные фразы, а на слух воспринимал эту мову очень и очень плохо. За длинные тексты я и вовсе не брался, предпочитая использовать помощь интернет-сервисов. В Сумах же я пользовался памятью Орехова, но это был не быстрый процесс, мне приходилось переключаться, да и практики у меня не было, как и особой нужды. Я видел только печатные материалы на украинском, например, в местной городской газете, где публиковались официальные сообщения органов власти — а они всегда дублировались на русском. В общем, общий смысл сказанного я уловил, но всё равно не удержался.
— Что? — переспросил я и поднял голову.
Передо мной стоял сам Дутковский — явно раздраженный, с искривленным ртом и превратившимися в щелки глазами за стеклами очков.
— Москаль? — как-то брезгливо сказал он. — Тоді лиши це собі, ти осквернив цю гітару своїми брудними руками.
Я уже почти переключился, но всё равно не до конца понял, что он сказал. Мой собственный словарный запас украинского языка был совсем небольшим, и там точно не было слова «брудний». Правда, Орехов его знал — «грязный». Но пока я это выяснял, Дутковский успел уйти достаточно далеко, а его свита разобрала те гитары, что стояли на стойках, и догоняла своего лидера. Акустика так и осталась у меня.
Первым моим побуждением было окликнуть этого записного украинца, достать корочку и поинтересоваться, почему это у меня «грязные руки». Но тут рядом со мной оказался Сава, который продолжил урок украинского языка.
— Хай живе, Вить, — сказал он.
Я недоуменно посмотрел на одноклассника «своего» Орехова. Я точно знал, что у Савы были «четверки» по украинскому языку и по украинской литературе — но только потому, что его мать была близко знакома с учительницей. Сам он на украинском в быту не разговаривал, предпочитая стандартный суржик, на котором говорили, кажется, все Сумы; я встречал его и в Харькове, и в Киеве, и в Ромнах. Этот суржик был тем же русским — только с добавлением фрикативного «гэ» и непременных «шо» и «тю». И здоровался раньше Сава стандартными приветами, а не какими-то там «хай живе».
— Хай, — сказал я. — Хай, Сава. Это что сейчас было?
С Савой мы не виделись с той самой моей поездки в Киев к Чепаку, что была в августе, но периодически созванивались. По телефону он общался нормально, почти как обычно — разве что «шокал» почаще, чем раньше, но я это пропускал мимо ушей. А тут его приветствие прямо резануло мне слух — наверное, я ещё не отошел от недолгого общения с Дутковским. На вышиванку я решил внимания не обращать — вдруг в «Смеричке» это что-то вроде униформы?
— Шо именно? — переспросил Сава.
— Вот это твоё «шо» и твоё же «хай живе», — терпеливо объяснил я. — И слова твоего Дутковского про то, что у москалей грязные руки, после которых ему гитару в руки брать противно.
Сава чуть отвел глаза в сторону, но собрался, правда, вздохнул предварительно — и очень тяжело.
— Ну я же тебе рассказывал — у него с западенцами дела серьезные, — сказал он почти нормальным тоном. — Вот и держит марку.
Пришла моя очередь тяжело вздыхать.
— Сава, я могу побыть немного и грязным москалем, с меня не убудет, тем более гитара вполне неплохая, заберу в свою коллекцию, — сказал я. — Но ты же знаешь, где я работаю? — он грустно кивнул. — А это значит, что прямо сейчас я должен задержать твоего Лёвку и предъявить ему обвинения за попытку пропаганды национальной вражды. В Уголовном кодексе РСФСР это статья 74-я, до трех лет тюрьмы, на Украине наверняка что-то похожее имеется с таким же наказанием, но точно не помню номер статьи.
Конечно, всё было не так просто. Чтобы подвести Дутковского под статью о разжигании, я должен был не просто задержать его и доставить в ближайшее отделение милиции, но и представить неопровержимые доказательства правонарушения. И я очень сомневался, что этот товарищ будет упорствовать и кричать на весь Киев бандеровские лозунги — скорее всего, он тут же вспомнит великий и могучий, а заодно будет очень достоверно удивляться, как его посмели оклеветать. Диктофона у меня не было, его реплику я не зафиксировал, свидетелями были только музыканты этой самой «Смерички», которые, разумеется, пойдут в отказ… В общем, подтянуть «национальную» статью будет как минимум непросто — если вообще возможно. Но Саве этого знать было не обязательно.
— Но ты же этого не сделаешь? — его голос чуть дрогнул.
Я улыбнулся и покачал головой.
— Не сделаю, потому что я в Киеве по другим делам и не собираюсь залезать на территорию своих украинских коллег, — сказал я. — Но если твой Левко продолжит вести себя подобным образом, однажды он очень хорошо нарвется, прямо качественно. И сядет. В твоих интересах намекнуть ему, что западенские дела должны оставаться на западенщине, иначе в один отнюдь не прекрасный день вы все будет искать себе работу в ансамбле у Ротару.
Сава вздохнул.
— Да понимаю… но как я ему это скажу? Потом, как поработаем хоть немного вместе. А ты тут просто так, повидаться?
— Да, — я снова улыбнулся. — Давно не пересекались, только по телефону, а надо чаще встречаться. Да и оказия получилась удачная.
Вообще-то у меня была мысль подкинуть Саве ещё пару песенок, которые помогут в его музыкальной карьере. Одной из них был незабвенный хит нулевых на космическую тематику — «Гагарин, я вас любила», — но после выходки Дутковского я решил не сливать эту песню на украинскую эстраду, а отдать её «Оловянным солдатикам», если мы с ними пересечемся. Те всё равно пока свои песни нигде не литовали, а я слабо верил, что цензура пропустит это признание в любви, обращенное к первому в мире космонавту.
— Понятно, — кивнул Сава. — У нас репетиция закончилась, теперь концерт, но он в шесть вечера. Я думал в общежитие вернуться, с Ленкой посидеть, но могу и с тобой прогуляться, если хочешь.