Времена не выбирают

— Привет, услышала, что ты ключом скребешь, вышла вот… — сказала он.

Я сделал шаг вперед и чмокнул её в щеку, а дочь — а темечко.

— Что-то случилось?

— Да нет, всё нормально. А у тебя как день прошел?

Я внимательно посмотрел на жену. Конечно, мы регулярно интересовались делами друг друга. Она, наверное — по женскому наитию, а я — потому, что хорошо знал, чем заканчиваются браки, в которых нет вот таких пустых разговоров.

— Да нормально прошел, как обычно, — улыбнулся я, стягивая ботинки. — Посадил пачку диссидентов, ещё больше — не посадил. Завтра постараюсь добраться до новых вершин.

Татьяна вздохнула.

— Никак не привыкну, что у тебя работа связана с тем, чтобы отправлять людей в тюрьму, — сказала она. — Иногда я думаю об этом — и не знаю, как должна к этому относиться…

Я снова улыбнулся, взял её под локоть — аккуратно, так, чтобы мои движения не попали в поле зрения ребенка, который очень нервно реагировал на посягательства на её личную маму — и мы прошли на кухню.

Я поставил чайник, извлек из холодильника сковородку со вчерашней картошкой, водрузил её на плиту и начал готовить ужин, повернувшись к Татьяне спиной.

— Я понимаю, о чем ты, — сказал я под веселый стук ножа. — Мне и самому это не всегда нравится. Работа, по большому счету, собачья. В милиции то же самое, во внутренних войсках, которые заключенных охраняют. Да любая государственная служба связана с насилием над личностью граждан, даже наш ЖЭК — не исключение. Другое дело, что в этом и состоит функция государства, и только так можно обеспечить хоть какой-то порядок на вверенной нашим заботам территории.

— А, может, и без этого будет порядок? — спросила она.

— Скорее всего — нет, — я пожал плечами. — Вот возьми для примера ваш театр, в котором нет Юрия Петровича… да вообще худрука нет, и директора тоже. Актеры сами решают, что играть, как играть, как распределять зарплату. Кто будет выходить на сцену и в какой роли — тоже сами думают. Что получится?

Я всё ещё не оглядывался, но мысленно видел, как Татьяна морщит лоб, представляя описанную мною картину.

— Нельзя без художественного руководителя, — наконец сказала она. — И без директора нельзя, и без заведующего литературной частью… Хотя… мне рассказывали, что в «Современнике» что-то подобное было поначалу, когда они ещё студией молодых актеров назывались.

— Сомневаюсь, что именно так, — я добавил скептицизма в голос. — Там был Ефремов, который умел продавливать свои решения, и он неформально считался главным. Но да, в небольшой студии на несколько человек такое допустимо. А в большом театре, где работает сотня человек — уже нет. А в нашей стране живут двести миллионов, у каждого свои собственные желания и потребности, которые часто входят в противоречие с потребностями соседей. Поэтому и существуют все эти кодексы — уголовный, административный, о труде и куча других, не менее важных. Своего рода публичный договор всех со всеми — вот этого делать нельзя, а всё остальное — можно. Ну а мы занимаемся теми, кто считает себя выше, чем этот договор. И да, некоторых из них приходится отправиться в тюрьму. Но кого-то мы отпускаем, если видим, что человек осознал, что натворил и в будущем может быть более осторожен.

Я вспомнил Алексееву — да и дочь Петра Якира, которую мне точно не хотелось отправлять за решетку. А заодно вспомнил «Тошу» Якобсона, которого мне было физически больно видеть на свободе. Личное, конечно, нельзя было примешивать к работе, но иногда оно оказывалось выше наших самых лучших душевных порывов.

— Виктор, я и так понимаю, что ты поступаешь правильно, — кажется, Татьяна чуть улыбнулась. — Просто я представила, что вот есть человек, у него были какие-то планы на жизнь, семья, в конце концов, а потом он раз — и оказывается в тюрьме. У меня из знакомых никто не был в тюрьме… Но я думаю, что это страшное место.

— Да, неприятное, — согласился я. — Гораздо неприятнее, чем показали в «Джентльменах удачи». К тому же это ограничение, а любое ограничение обычно сильно давит на психику. Считается, что заключение под стражу способно перевоспитать… Но я недавно говорил с одним мудрым человеком, и он почти убедил меня, что в тюрьме перевоспитание невозможно.

— А почему тогда?..

— Почему продолжаем сажать? — уточнил я.

— Да.

— Сложный вопрос… во-первых, человечество за всю свою историю изобрело лишь два вида наказания — либо тюрьма, либо сразу лишение жизни. Смертная казнь, кстати, никуда не делась, но я по таким делам не работаю.

— А во-вторых?

— А во-вторых — эти люди всё-таки преступили закон и должны понести наказание, — объяснил я. — А виды наказания я тебе только что перечислил. Думаю, как только ученые изобретут какую-нибудь волшебную таблетку, с помощью которой можно изменить социальное поведение человека, тюрьмы отойдут в прошлое. Но стражи закона, скорее всего, останутся. Кто-то же должен решать, пора отдельно взятому гражданину давать таблетку или можно сделать это чуть позже… Ладно, всё готово… Ты будешь?

[1] Точного авторства у цитаты про хорошего человека нет, она впервые в таком виде была озвучена в фильме Владимира Меньшова «Розыгрыш» (вышел в 1976 году).

[2] В фильме «Щит и меч» (1968) так отвечали дети в концлагере на вопрос заезжей эссесовки; говорить иначе им было запрещено надзирателями.