Времена не выбирают

Я плохо помнил раннюю биографию Высоцкого. Редко с ней сталкивался и только с какими-то общеупотребительными фактами — типа про семнадцать лет на Большом Каретном. Но я знал, что он был профессиональным актером, окончил театральное училище — то ли Школу-студию при МХАТе, то ли ещё какое-то. Впрочем, название того училище, в принципе, не имело большого значения, учили в них примерно одинаково, одному и тому же, а частности зависели от конкретного учителя. Но я точно знал, что вряд ли в советских вузах к занятиям допускали студентов под градусом или разрешали выпить соточку перед этюдом, чтобы расслабиться и качественно изобразить, например, попугая. За такой авангардизм студента могли и отчислить, а преподавателя — уволить, несмотря на добродушное в целом отношение нынешнего общества к пьяницам.

— Ты о чем? — спросил Высоцкий.

— О том, что во время учебы тебе не нужно было как-то стимулировать свой артистизм, — терпеливо объяснил я. — А творить после водки или вина ты начал… когда?

Он ненадолго задумался.

— Да лет… наверное, восемь? Точно не помню.

Всё ясно, как пришел к Любимову. Или незадолго до этого, поймав нужный кураж во время очередной пьянки непризнанного гения и повторяя ту ситуацию снова и снова, чтобы выдать очередную песню или правильно сыграть роль — на разрыв аорты, как требовал тот же Любимов.

— И ты уже не помнишь, чему вас учили? Как включать у себя нужные эмоции без водки, как правильно работать с текстом и персонажем… в конце концов, кто лучше знает, чему учат актеров, ты или я? У меня за плечами только школа КГБ, а это ни разу не театральная студия.

«Хотя что-то общее у них есть».

Высоцкий внимательно посмотрел на меня.

— Я пробовал, не получается, — он покачал головой. — Не могу войти в нужное состояние, не получается. Я слышал отзывы зрителей, мне передавали — говорят, что я уже не тот, что зря они пришли, когда я… трезвый.

— Хм… это кто же такой отзывчивый у вас там завелся? — я вскинул одну бровь.

— Зачем тебе? — он ощерился. — К себе вызовешь и поговоришь? Неважно, это не один человек мне говорил… многие. И общения нормального не получается…

— Зачем вызывать, — я усмехнуться. — Сами придут и всё скажут. Ещё и перебивать друг друга будут, чтобы их первыми услышали. Вы, артисты, очень своеобразные люди. Вроде лицедействуете, умеете рассказывать истории, менять маски… а посидеть друг с другом просто так — пардон, не можете. Обязательно смазка нужна. И ладно бы выпили по паре глотков для поддержания разговора, под хорошую закуску или долгую беседу. Я же помню, как это было на квартире Золотухина — затхлый воздух вместо еды, зато паршивого портвейна хоть залейся. Ещё и на отстающих всем коллективом наседали — мол, чего ты, не уважаешь коллектив?

По лицу Высоцкого пробежала тень. Видимо, он вспомнил и ту пьянку после «Гамлета», и другие подобные, где действительно закуски не было совсем, зато спиртное считали ящиками. И там действительно зло подтрунивали над теми, кто делал перерыв или не был готов пить наравне со всеми — и те, чтобы избежать неприятных шуточек, вынуждено напивались до розовых соплей. Как хорошая девушка Нина, которая в обычной жизни была комсомолкой, спортсменкой и почти красавицей, а там, у Золотухина, старалась не слишком выделяться, чтобы её не заметили случайно и не припечатали так, как умеют эти острые на язык артисты.

А мне вдруг стало интересно, остались ли у Высоцкого друзья после его решения завязать с выпивкой. Но задавать такой вопрос было, наверное, глупо, да к тому же это не было моим делом — со своими проблемами он должен был справиться сам. И сам найти новых друзей, если старым друзьям не понравится его новый образ жизни. Если, конечно, он сможет выдержать этот прессинг, в котором намешано буквально всё, от профессии до хобби, а заодно добавляется тот самый синдром самозванца. А ещё я подумал, что Влади может и не принять нового Высоцкого. Она-то выходила замуж за русского гения, которого обожают буквально все вокруг, а не за нытика, которые и двух слов срифмовать не может. Не говоря уже о том, чтобы сыграть Гамлета, которому очень душно в Датском королевстве — сиречь в Советском Союзе образца 1972 года.

Я не знал, что со всем этим делать. Я не нанимался работать для Высоцкого психологом и проводить долгие сеансы, чтобы он самостоятельно нашел выход из той ловушки, в которой оказался. К тому же мне было неясно, нужно ли мне влезать во всё это ещё глубже — запрет Андропова никто не отменял, я, собственно, даже сидеть в одной машине с Высоцким не должен. Но и оставлять его наедине с проблемами, о которых ему, очевидно, было тупо не с кем поговорить, тоже не хотелось.

— Если хочешь вернуться в нормальную жизнь — ляг в больницу, — сказал я. — Обычная невралгия или что-то подобное. Сеансы с психологом-профессионалом, а не с офицером КГБ, прогулки между соснами… почему-то все такие заведения находятся среди сосен… капельницы три раза в день, помогающие выводить из организма накопившуюся там гадость… Недели три или с месяц, потом твое тело привыкнет обходиться без алкоголя, а твои мозги, возможно, смогут работать без допинга. Ну а если нет… У тебя всегда есть возможность просто взять и уехать. Ты сейчас куда?

— Домой, — ответил он неохотно. — В театре сегодня выходной.

— Тоже неплохо, — улыбнулся я. — И я домой. Поехали, чего зря стоять. Высади меня у «Театральной».

Домой я добрался, так и не решив до конца, стоит Татьяне знать об этом разговоре. С одной стороны, скрывать мне было нечего — мы обсуждали проблемы Высоцкого, а не мои или Татьяны. С другой — он открылся мне, так, как редко кому открывался, и, возможно, не хотел, чтобы о его трудностях узнал кто-то ещё. С третьей — Татьяна, наверное, имела право знать, что её больше преследовать не будут, если, конечно, Высоцкий не сорвется и снова не войдет в запойный штопор.

Поэтому я даже какое-то время потоптался у подъезда, сделав вид, что просто перекуриваю, хотя табак как-то неприятно драл горло, а на улице вообще было зябко для такого времяпрепровождения. Так ни до чего не додумавшись и отдавшись на волю случая, я поднялся на свой этаж, открыл дверь — и увидел растерянную Татьяну, которая держала Наську на руках. Ребенок бодрствовал, но на мой приход никак не отреагировал.