Шёпот берёз

Вдруг одна берёзка встала прямо перед ним, и Витим невольно ухватился за неё, чтобы не врезаться лбом.

И вдруг обнаружил, что держит в объятиях девушку. Её длинные распущенные волосы были влажными, и ткань рубашки местами намокла и липла к телу. От неё пахло влажной свежестью леса, травами и цветами. Раньше, чем он успел сообразить, прохладные гладкие руки жадно обвились вокруг его шеи и губ коснулись холодные влажные губы. Витим попытался оттолкнуть её, но она вдруг сама вскрикнула и отшатнулась, точно обожглась.

— Ой, что это! – плачущим голосом воскликнула вила, отскочив на пару шагов и потряхивая руками, словно их окатило слишком горячей водой.

Витим схватился за маленький мешочек на груди – оберег с полынью. Сегодня утром мать повесила по такому мешочку всем детям и велела не снимать до самой Купалы, пока вилы не уйдут. Витим забыл о нём, но оберег верно служил ему.

— Полынь! – морщась, причитала вила. – Жжётся, горькая, противная! Сними её, выбрось!

Витим попятился, крепко сжимая оберег в кулаке. Он ещё едва дышал от бега, но почти перестал бояться, сообразив: пока мешочек при нём, эта прекрасная белая дева не может к нему подойти. Даже смех и визг вил, резвящихся на озере и всё шире разбегавшихся по роще, перестали внушать ему первоначальный ужас.

— Ну, выбрось! – уговаривала вила, мелкими шажками следуя за ним, но не приближаясь. – Куда же ты бежишь от меня? Желанный ты мой, сокол ты мой ясный! – звучным, низким, томительно-страстным голосом позвала она, но от этой страстности на Витима веяло холодом глубокой воды. – Как я тебя искала, как жаждала с тобой свидеться!

Витим смотрел на неё, но не мог рассмотреть: лунный свет играл на её лице и оно всё время менялось, как рябь на воде. Он не мог бы сказать, какие у неё глаза, какие брови и губы, но весь её облик производил впечатление чего-то невыразимо прекрасного. Она была как игра берёзовой листвы на ветерке, как облака в небе, как солнечные блики на поверхности реки – всякая и никакая. Неизменной оставалась только рубашка, которую она успела натянуть, – только рубашка, вышитая руками какой-то смертной девушки, придавала ей сходство с человеком. Без неё она вся была бы – туман, лунный луч, колыхание трав и игра волны. И, как от волн и ветра, от неё веяло прохладой. Она пришла в мир как знак любви Земли и Неба, и сама сущность девы росы толкала её искать любви, питаться и греться этой любовью. Поэтому всех мальчиков с детства учат: не ходи весной в лес один..

— Куда же ты бежишь от меня? – Вила протянула к нему руки, и у Витима дрогнуло сердце – такая страстная, повелительная тоска слышалась в её голосе, что противиться ей казалось преступлением против всех мировых порядков.

— Полынь, полынь, а ты сгинь.. – бормотал Витим.

Тянуло зажмуриться, чтобы не видеть этой чарующей красоты, но глаза не хотели закрываться.

— Разве я нехороша? – с нежной тоской вопрошала вила, шажок за шажком подкрадываясь к нему поближе. При этом она робко поднимала белые руки, словно хотела прикоснуться к оберегу на шее Витима, но не смела. – Или ты покрасивее знаешь? У тебя невесты нет – где же ты найдёшь такую, что со мной может сравниться? Возьми меня в жёны.

— Да разве ты в невесты годишься? – отозвался Витим.

Он знал, что вила не может быть женой простого смертного, но почему – сейчас не помнил, и все предостережения ничего не стоили рядом с её непобедимой красотой и её жаждой живого тепла.

— Чем же я не невеста?

— А где же твоя невестина лента? – Витим так осмелел под защитой полыни, что даже улыбнулся. – Невестам лента полагается.

— Какая лента? – в недоумении спросила вила.

— А такая. Каждая девица, как в возраст войдёт, получает ленту на голову, что, значит, взрослая она и к ней можно свататься. Называется «красота», и носят её, пока замуж не выйдут.

— А где же берут такую ленту?

— От старших сестёр получают, под завитой берёзкой. Особый девичий праздник для этого есть – Зелёные Святки называется.

— А если добуду ленту, тогда полюбишь меня?

— Там посмотрим. – Витим опять улыбнулся.

Вот и вила-росеница заговорила с ним так, как не раз говорили смертные девушки.

Но только где же ей добыть девичью ленту-красоту? На берёзы их не вешают, потому что вила – не живая женщина. В жёны их не берут, а значит, знак рода и семьи им не полагается.

— Так на Зелёные Святки встретимся. – Вила улыбнулась ему, и у Витима сладко заныло в груди, как будто перед ним и правда была живая девушка. – Смотри не забудь меня. Не забудешь?

Витим покачал головой. Как можно её забыть – прекрасную, как жемчужная роса на зелёном листе, и такую же холодную! Выйдет солнце, чтобы согреть её зябкую красоту, – глядь, а её и нет.

* * *

«Не забудешь меня?»

Она могла бы не спрашивать. Уже наутро Витим вспоминал своё приключение в Девичьей роще как сон. В воспоминаниях облик вилы виделся каким-то смутным жемчужно-белым искрящимся облачком, он не помнил её лица, но впечатление чего-то невыразимо прекрасного переполняло его. В ушах звучал её голос, то низкий и страстный, то звонкий и нежный, и везде, куда бы он ни пошёл, на него веяло ароматами лесных цветов.

Утром он без труда вышел на опушку и там же нашёл Борилу, крепко спящего и вполне невредимого, хотя и порядком измотанного. Родичам они рассказали, что всю ночь проспали под дубом и никого не видели. Не все им поверили, а дед погнал в баню очищаться травами и водой с уголька. Но несмотря на это Витим знал, что Девичья роща так и не отпустила его до конца. В стволе каждой берёзы ему мерещилось стройное гибкое тело, движение ветвей на ветерке напоминало волны густых русых волос, в бликах поверхности воды под солнцем ему улыбались самые прекрасные на свете глаза, а в шорохе листвы он слышал тихий, лукавый призывный смех. Ни одну из девушек волости он больше не замечал.

О Метелице он даже не вспоминал. А вот она хорошо о нём помнила и ни разу, когда молодёжь собиралась погулять, не ходила туда, где могла встретить нерёвических парней, вечерами сидела дома. Елица, пока ещё вынужденная сидеть вместе с ней, чуть ли не подпрыгивала на лавке от нетерпения и считала дни, самолично делая зарубки на палочке. И никогда ещё Зелёная неделя – от Вилина дня до Зелёных Святок – не тянулась для неё так долго. Но уж когда долгожданный день настал, ни один петух в Куделичах не успел проснуться раньше Елицы.

Именно она разбудила Тешанку и Сойку, для которых этот день был так же важен, и вывела их за ворота. Встав под тремя шумящими берёзами, они запели: