Шёпот берёз

Груня бросилась переодеваться. Когда она – раскрасневшаяся и немного растрёпанная – встала перед Михаилом, он не нашёлся, что сказать. Медь волос, загоревшая до цвета бронзы кожа и красное платье делали дочь похожей на живой огонь.

Засмеявшись, Груня начала кружиться. Подол взметнулся волной, по шерсти заплясала коса, а на тонком пальчике засияло медное кольцо. И Груне стало так легко, будто никаких печалей в жизни не было, нет и уж точно не будет.

Михаил любовался дочерью, оттого и не сразу заметил, что в избе они не одни. На пороге стоял Никита и зачарованно смотрел на Груню. Спохватившись, он поздоровался с Михаилом.

Груня, заметив Никиту, покраснела и выбежала на крыльцо. Никита метнулся следом. Михаил, наблюдая за ними, вспомнил Василису – а за ней и Иню.

Тревожно стало ему на сердце, но как быть дальше, Михаил не знал. Чтобы как-то успокоиться, он растопил печь и уселся перед огнём.

Что он может сделать? Пойти к реке ловить Иню? А потом что – уговаривать? После последней встречи Михаил разуверился в том, что у русалки вообще какой-то разум остался. Увезти дочь? Куда, к кому? И поможет ли это её уберечь?

Глядя на разгорающееся пламя, прыгающее с полена на полено, Михаил неожиданно подумал: а надо ли ему дальше что-то предпринимать и решать за Груню? Может, пора дать ей возможность взять судьбу в свои руки? Она вон какая бойкая, что бы ни говорили мать и сёстры. А уж он-то поможет, поддержит. Да и Никитка, опять же..

* * *

Груня с Никитой шли на берег. Непривычно для обоих – молча. Когда дома остались позади, Никита подхватил Груню и закружил:

— Не поверишь, Груня, батя вернулся от сватов ни с чем!

— Как так вышло? – спросила Груня, когда земля вернулась под ноги.

— Помнишь, я говорил, что девка та засиделась? Оказалось, она замужняя! Родители её терпеть того мужа не могли и поэтому, когда он отъехал в город на заработки, сказали дочери, что он помер, и забрали к себе в дом. Тут-то она умом и повредилась.

— Бедняжка! – распереживалась Груня. – Это же так жестоко!..

— Самому не верится! – вздохнул Никита. – Но это не всё! Почему всё расстроилось-то? Кто-то из соседей рассказал попу о сговоре родителей девки с моим батей – и поп заявился. Отругал сватов совсем не церковными словами, девке сказал ждать мужа дома к осени. А как всё вскрылось, она чуть ли не по полу кататься стала и рыдать.

Груня вздрогнула, представив, что и её отец мог бы оказаться таким же бесчувственным и жестоким.

— Так свадьбы не будет?

— Нет конечно! Батя чуть ли не с кулаками полез – мстить за позор. Вернулся злющий, но успел сказать, что свадьбы не будет. Я не стал к нему лезть, но это только сегодня, – Никита встал напротив Груни, – а завтра хочу ему сказать, что женюсь на тебе. Если ты, конечно, не против.

Груня не поняла, когда Никитка успел взять её за руку, потому что за его спиной, в реке, ей почудилось движение.

Видимо, что-то в её лице изменилось, потому что встревоженный Никитка тут же начал озираться.

— Груня, что такое? Что случилось? Я обидел тебя?

Будущее, только недавно казавшееся Груне радостным и беспечальным, начало стремительно темнеть. От прежней радости не осталось и следа. По щекам Груни побежали слёзы, и она опустилась на землю.

— Как сказать-то.. Я сама только узнала.. – Красным рукавом Груня вытерла глаза. – Меня хочет забрать река.

— Чего? – Никита растерялся. – Какая река, эта?

— Да, – шмыгнула носом Груня.

Никита коснулся лба Груни рукой: нет ли у неё жара. Кожа была ледяной. Да и в целом Груня выглядела здоровой, только очень напуганной. На всякий случай Никита уселся рядом и взял её ладони в свои.

— Я с тобой, ничего не бойся. Расскажи, что случилось.

То успокаиваясь, то вновь начиная плакать, Груня рассказала Никите, как год назад услышала на берегу песню, как встретила злую женщину и – это было самым непростым – о том, что узнала от отца. Никита слушал внимательно, не перебивая и не отвлекаясь.

Вдруг Груня замолкла на полуслове. Она снова слышала тот самый напев. Только на этот раз – она готова была поклясться! – пела река, шурша мелкими камешками и осотом, закручиваясь в крошечные водовороты и набегая на песок. Это было ни на что не похоже, но в то же время казалось чем-то родным и близким.

Высвободив руки, Груня медленно пошла к воде. Обеспокоенный, Никита двинулся следом, держась как можно ближе.

Река пела и звала. Груне казалось, что ещё шаг – и она наконец-то разберёт слова диковинной песни. Шаг. Ещё шаг.

Вдруг из воды вынырнула русалка – и Груня отпрянула.

— Что же ты остановилась, милая? Иди сюда! Здесь хорошо! – Иня поманила Груню.

Ни в одном её слове не было ни капли искренности, но Груню неудержимо тянуло к воде. Никита попытался было удержать её за плечи, но Груня мотнула головой.

Река пела протяжно, плавно и сладко. Пела о покое и свободе, о мире, который видит, и о том, как она даёт жизнь всем, кто обращается к ней. У Груни защемило в груди, к глазам подступили слёзы – и она запела в ответ.

Не было в той песне слов, но было в ней всё: радость от весенних первоцветов и жар летнего вечера; нежность утренней зари и сладкие запахи полевых цветов, тепло дерева под босыми ногами и ласковый ветер, гладящий кожу. Пела Груня о золотой пшенице и медовых яблоках, о купальских кострах и огненной осени; пела о том, как солнце движет целый мир, согревая его.

Иня что-то выкрикнула и скрылась под водой.

К берегу побежала волна. Погружённая в пение, Груня её не заметила – заметил Никита, но слишком поздно. Коснувшись ступней Груни, вода зашипела. Груня вздрогнула, но с места не сдвинулась. Никита увидел, что к берегу уже бежит вторая волна – широкая и большая, каких на реке никогда не бывало.

Груня, сделав глубокий вдох, продолжила петь. Во второй её песне были страсть и сила, был огонь, дающий пищу, и огонь, обогревающий дом. Не забыла она и о кузнице, спев об огне, побеждающем руду, и о том, кому огонь стал помощником.

Волна ударилась о колени Груни, захлестнула красное платье – и стала быстро испаряться. Груня пошатнулась, но устояла. И снова запела.

Поначалу Никите показалось, что Груня замолчала, но через мгновение он услышал и эту песню. Тихая-тихая, нежная, как далёкий колокольчик, и хрупкая, как пламя церковной свечи, она постепенно набирала силу.

Пела Груня о том незримом пламени, что даёт надежду и силы двигаться дальше, и о том огне, который освещает доверившемуся ему человеку путь даже в кромешной тьме.