Страница 90 из 109
Опрокидывая ведро за ведром, Михаил силился вспомнить, кто же живёт в этом доме. Точнее, жил: уцелеть при таком пожаре было бы чудом! Огонь охватил и дом, и весь двор. Скотины тут, похоже, не было: Михаил помнил, как у соседа брата бились и визжали свиньи, хотя до хлевов пламя тогда даже не дошло.
К утру огонь начал сдаваться. Михаила, Стёпку и Макара уже дважды сменяли, а к пожарищу подтянулись и бабы со стариками – поглазеть да посудачить.
Михаил, оставшийся к этому времени в исподней рубахе, наконец отдышался. От тел мужиков валил пар, размеренность их движений путала разум, но он пошёл к колодцу.
— Миша, куда! Ты же угорел! – развернул его на полпути кум отца. – Да уже и сами справятся.
Пламя и правда таяло на глазах. Извивалось, отступало, пыталось спрятаться и спастись – но всё же гасло. Тут, растолкав баб, к пожарищу протиснулась Аксинья, прижимающая к себе свёрток.
— Мишаня, ребёночек, что ты спас, жив!
Толпа загудела: видано ли – при таком пожаре не побояться пробиться в дом? Михаил и сам не был готов стать соучастником такого большого обмана, однако Аксинья неожиданно громко сказала:
— Это ли не знак свыше? Какая-то беспутная девка оставила дитятю у ворот в надежде, что до утра оно не доживёт, – а огонь не дал случиться беде!
Бабы заахали, мужики загудели – а Михаил наконец понял, чей это был дом: старообрядцев. Они жили даже более уединённо, чем Аксинья: та бывала и в церкви, и на праздниках – этих же можно было встретить разве что на кладбищах в поминальные дни. У них была огромная семья, человек в тридцать, и часть детей была приёмной. Они, разумеется, никогда не играли и не дружили с соседской детворой. И что же, все они сгорели? А куда делась скотина? Их прекрасных лошадей – на таких и господам ездить не зазорно – Михаил хорошо помнил.
— Так они же съехали с месяц назад, – сказал сосед Аксиньи. Тут до него дошло, что имела в виду знахарка, и он несколько раз перекрестился. – Господи, грех-то какой!
— Съехали? – повторил Михаил.
Новость его огорошила. В семейных хлопотах последних месяцев он редко покидал двор и кузницу, что уж говорить об участии в жизни села.
— Точно-точно, – сказал Стёпка. – Добро в шесть обозов уложили!
Кто-то возразил ему, что не в шесть, а в десять, это тут же оспорили – и понеслось. Аксинья в это время протянула Михаилу тулуп, в котором лежал запелёнатый ребёнок, и тихо сказала:
— Воспитывай дочь и о слухах не думай. Помни: огонь тебе помогает.
Тут к Михаилу пробилась мать.
— Мишаня, ты как? Немедленно оденься! Дай сюда, а то уронишь!
Но дочь Михаил матери не дал. Прижав её к себе, он побрёл в сторону дома. Ольга подхватила скинутые сыном вещи и поспешила за ним.
— Я с утра схожу к Марфе, у неё недавно младший помер, может, она согласится забрать.. А если нет – к Настасье Длинной, она родила недавно..
Михаил резко остановился.
— Мам, ты чего? Какое «забрать»?! Слышала, что сказала Аксинья: это знак свыше! Ребёнок остаётся со мной, и её будут звать Аграфена.
Впервые Ольга не знала, что бы такого ответить сыну, чтобы оставить последнее слово за собой.
— Точно, Дунька ведь наша недавно разродилась, а я и не сообразила.. – забормотала она. – Аграфена так Аграфена..
Евдокия, жена среднего Ольгиного сына, была только рада стать кормилицей: молока в этот раз ей пришло много, и грудь уже начинала болеть от избытка.
После этого случая девки вновь стали с интересом посматривать на Михаила, но его теперь интересовала только одна девица.
* * *
В последующие дни Михаил каждый вечер приходил на берег и звал Иню, но русалка не отзывалась. Весной, когда сошёл лёд, она не приплыла. Не появилась она и летом. Михаил рассудил, что она не пережила зиму, и искать перестал.
Когда внучка подросла, Ольга заметила её сходство с сыном, но всё, чего она добилась расспросами, – признания, что Груня ему родная. Односельчане, увидевшие сходство чуть позже, конечно, посплетничали, но в глаза высказывать кузнецу какие-либо догадки дураков не было. Аксинья же померла через год после пожара, и Михаил остался со своей тайной один на один.