Страница 89 из 109
Михаил и не представлял. Чем дальше, тем больше он думал о том, что будет после того полнолуния, о котором сказала Аксинья. Иня станет человеком? Бред! Сможет жить с ним? А как? И на что это будет похоже – привести зимой в дом беременную русалку?
К Мишиному облегчению, эти мысли преследовали его только вечерами: днём, пока он был занят в кузнице, думалось ему о другом. Отец стал совсем плох, а Михаил чувствовал себя неготовым стать главой семьи. Несмотря на то что он помогал в кузнице больше десяти лет, ему казалось, что он практически ничему не научился. Поэтому каждую свободную минуту Михаил расспрашивал отца о тонкостях их ремесла и как мог старался облегчить его труд.
Чем ближе была зима, тем больше рыбы старался носить Ине Михаил: он и без слов понимал, что без него она начала бы голодать.
Иня же всё чаще мечтала о том, как заживёт, когда у неё появится ребёнок, и Михаил даже завидовал её беспечности. Иня даже не задумывалась, чем будет кормить ребёнка, – просто ждала его, как дорогой подарок. Михаил заметил, что она всё больше говорит о нём как о своём и только своём. Это здорово раздражало, но Михаил не давал свободу чувствам.
После праздника Казанской иконы Божьей матери отец Михаила слёг – и времени на разговоры с Иней почти не оставалось.
— А ты помнишь своих родителей? – спросил однажды Михаил, когда пришёл вечером к старому причалу.
— Конечно же нет! Русалки же живут поодиночке. Да и про мальков я рассказывала: вот он родился и, если за пару дней не умер, – поплыл прочь. Без всяких мыслей о маме, о том, что вместе с сёстрами плыть было бы веселее и безопаснее..
— Или с братьями.
Иня забулькала.
— Ты что, какие братья! Русалки рождают только девочек.
— А откуда тогда мужики у вас берутся? – удивился Михаил.
— Кто бы знал! Поговаривают, наш князь реки – наш батюшка – вообще бессмертный, в отличие от нас.
У Михаила в голове ключами забили вопросы, и он какое-то время молчал, пытаясь выловить главные.
— А сколько живут русалки?
— Зим сорок, если повезёт. С каждым годом русалка становится всё более неповоротливой и всё чаще – голодной. Кого-то уносит болезнь, кто-то попадается в сети.. Вот тогда-то нас и принимают за утопленниц, потому что чешуя опадает, а тело меняется.
— И сколько тебе зим?
Задавая этот вопрос, Михаил даже не знал, какой ответ хотел бы услышать.
— Эта будет шестнадцатой. После двадцатой русалке нельзя приплывать на смотр невест, хотя мальки могут быть, как говорят, чуть ли не до смерти.
Михаил сглотнул: какая же всё-таки страшная и одинокая жизнь у этих русалок! Ни радости супружества, ни счастья материнства – одна только борьба за выживание. Даже друзей нет! Поэтому-то Иня так и хватается за их ребёнка: за единственную, по сути, возможность переломить неумолимый закон русалочьей природы.
Михаил осторожно погладил Ине живот. Его всегда удивляло то, что её кожа и волосы мгновенно становятся сухими, едва она показывается над водой. Теперь же он заметил и то, что кожа Ини не охлаждается. Хотелось верить, что и ребёнку тоже комфортно.
— А у нас может родиться мальчик? Я ж всё-таки человек.
Иня пожала плечами.
— Скоро узнаем.
5.
В начале зимы умер отец Михаила. Погружённый в хлопоты, Михаил едва не пропустил момент, когда реку сковало льдом. Убедившись, что лёд не исчезнет до весны, он прорубил его вокруг старого причала и начал ждать полнолуния.
Морозы в тот год ударили рано, и Михаил беспокоился о том, как чувствуют себя Иня и ребёнок. Он даже порывался сходить на берег пораньше, но встреченная на улице Аксинья метнула на него такой свирепый взгляд, что он и думать забыл о своеволии.
В ночь полнолуния Михаил, одевшись потеплее, пошёл к старому причалу, на котором они с Иней встречались в последнее время.
Покрывший землю снег отражал лунный свет, и идти было легко. Из-за деревьев Михаилу было не видать, приплыла ли уже Иня. Сделав ещё несколько шагов, он увидел тёмную фигуру на причале. Похоже, русалка по любимой привычке высунулась из воды, положив голову на доски. Но уже через мгновение стало ясно: Ини на причале не было.
Когда Михаил понял, что на скользких и холодных досках лежит младенец, у него замерло сердце. В следующий миг Михаил бросился вперёд и подхватил крошечное голое тельце – тёплое, слава тебе господи! Скинув тулуп, он завернул младенца в него.
— Иня! Иня, ты тут? Ты чего творишь?!
— Тут я, тут. – Иня вынырнула и положила на причал руки, а на них – голову. – Забирай себе.
В её голосе было столько горечи, что Михаил, растерявшись, тотчас перестал злиться.
— Что случилось? Тебе плохо?!
— Со мной всё в порядке, а девчонка под водой дышать не может. Куда мне такую?!
Второй раз Михаил увидел, как плачет Иня. Слёзы были горькими и сразу же застывали на лице русалки круглыми льдинками. Михаил опустился на колени, покрепче прижав свёрток к груди.
— Мне жаль, – сказал он, погладив Иню по голове.
Из свёртка раздался плач.
— Мне пора, – сказал Михаил. – Ребёнку нельзя так долго на морозе.
Спеша к дому, Михаил не слышал собственных шагов: так колотилось сердце. Свёрток наполнял восторгом и, казалось, жёг огнём – а ведь Михаил ещё даже не рассмотрел ребёнка. Не просто ребёнка – свою дочь!
Михаил остановился только на перекрёстке у дома. Только сейчас он понял, что не может взять и принести малышку в дом посреди ночи. Надо что-то придумать – но что?
Оглядываясь по сторонам, будто зимней ночью кто-то мог расхаживать по улицам, дожидаясь просьбы о помощи, Михаил заметил свет между соседними домами. Через пару шагов он понял, что небо в дальней части улицы окрашено заревом.
Позабыв обо всём, Михаил бросился туда, крича: «Пожар! Пожар!» Едва он остановился, чтобы перевести дыхание, из-за спины раздалось:
— Давай сюда, а сам беги помогать.
Аксинья протянула руки, и Михаил без колебаний передал ей дочь.
* * *
Полыхало так, что снег растаял за полсотни шагов до огня. Кто-то бежал из темноты с вёдрами. Михаил перехватил одно и кинулся к колодцу. Набрал воды, подбежал к горящему дому, выплеснул.
— Давайте сюда!
Соседи и односельчане начали по цепочке передавать воду, потянулась змейка рук и от другого колодца. Михаил, привычный к жару в кузнице, Стёпка-пекарь и банщик Макар заливали пламя, мальчишки оттаскивали прочь то, что осталось от забора и ворот.