Шёпот берёз

Спросил – и рассмеялся. Нехорошо, зло. Проснулась в нём какая-то тёмная, неведомая прежде сторона, стремящаяся очернить всё и вся. Смутно знакомый голос твердил Михаилу, что он, похоже, рехнулся, раз решил, что всё происходящее реально и что русалка понесла от него. «Какая ж вы семья? Она же нечисть! Кого она тебе родит? Лягушонка?»

Чем больше наседал голос, тем больше Михаил убеждался, что происходящее ему привиделось. В какой-то момент голос превратился в уже знакомый напев реки – и мир снова начал кружиться перед глазами, засасывая Михаила в чёрный водоворот.

Погружённая в мечты, Иня не заметила ни перемены настроения у Михаила, ни его состояния.

Однако сдаваться Михаил и не думал. Не в силах заставить голос замолчать, он постарался перебить его – мыслями о ребёнке и об их с Иней будущем. Постепенно голос реки начал слабеть. Перед тем как снова провалиться в темноту, Михаил понял, что вокруг стоит оглушительная тишина.

Вновь очнувшись лежащим на берегу, Михаил чувствовал себя совершенно обессиленным: слишком многое произошло за эту ночь – и что правда, а что морок, разбираться сейчас он был не в состоянии. Как и думать о том, удалось бы выбраться из потока чёрных мыслей, не разозлись он на голос и не думай о притоке к своему роду.

С трудом встав, Михаил понял, что Ини рядом нет. Не в силах злиться ещё и на неё, он побрёл прочь от реки. Дотащившись до дома, Михаил прошёл на сеновал и, рухнув в душистый стог, провалился в сон.

4.

Проснулся Михаил ближе к полудню и поспешил в дом: никогда он не гулял так, чтобы к утру не вернуться. Нагоняй от матери казался справедливым, поэтому Михаил удивился, когда с порога она крикнула ему совсем другое. Заболел младший из мальчишек, и Ольга отправила Михаила к знахарке. Быстро описав недуг, она вытолкала сына за порог.

Михаил побаивался бабки Аксиньи: как и всякую знахарку, за глаза её называли ведьмой, – но матери боялся ещё больше, поэтому у дверей старой избушки топтался недолго. Аксинья, выслушав Михаила, поспешила обратно в дом.

— Набери вон тем ведром воды из ручья за сарайкой, – скомандовала она, прежде чем закрыть дверь перед носом у Михаила.

Спускаясь к воде, Михаил невольно подумал об Ине: как она? Приплывёт ли этим вечером?

Аксинья, едва глянув на захворавшего Егорку, велела вынести его во двор. Михаил потянулся было поднять брата, но Аксинья рубанула рукой воздух:

— Только баба!

Ольга взяла сына на руки, и Михаил пошёл вслед за ней и Аксиньей.

— Неси черпак, – сказала она Ольге, – потом в реку выкинешь.

С неожиданным проворством старуха подняла тяжеленное ведро и поставила его на середину двора. Туда же она поманила и Ольгу с Егоркой.

— Мне уйти? – спросил Михаил, втайне надеясь, что Аксинья не прогонит его: любопытство вновь победило страх.

Та, не глядя на Михаила, скомандовала:

— Сядь! Не шевелись и рта не открывай, пока не скажу.

Аксинья вытащила из-за пояса пучок травы и огниво. Искра вылетела с первого же удара, и Михаил почуял запах полыни. Аксинья начала обходить Егорку по солнцу и, потрясая над ним тлеющей травой, тихо-тихо бормотала:

— Водяница, лесовица, шальная девица! Отвяжись, откатись, во дворе Егорки не кажись; тут тебе не век жить, а неделю быть. Ступай в реку глубокую на осину высокую. Осина, трясись, водяница, уймись.

Договорив, Аксинья отбросила полынь в сторону и подошла к ведру. Набрав полный черпак, сказала:

— Пусть с первым ковшом уйдёт жар, – и вылила на темечко Егорки ледяную воду.

Мальчонка даже не пискнул, только выпучил глаза от неожиданности.

— Пусть со вторым ковшом уйдёт ломота!

Третий ковш должен был унести хворь, а четвёртый – хрипы в груди. С каждой фразой Аксинья казалась выше и крепче, чем была, а её голос, казалось, было слышно и за воротами.

Воды оставалось больше половины, когда Аксинья отбросила черпак, подняла ведро и начала лить на Егорку тонкую струю.

— Пусть на нашего на Егорушку не смотрят ни речные духи, ни полевые, руки свои к Егорушке пусть не тянут. Пусть Егорушка наш невидим будет для фараонок, мавок да русалок. Пусть река видит его, да не трогает!

С последними словами на макушку Егорки скатилась ряска и водоросли. Михаил едва не потёр глаза: он точно помнил, что ведро было пустым и сухим, а ручей – чистым.

Закончив, Аксинья кивнула Ольге: уноси сына. Как только та скрылась за порогом, знахарка повернулась к Михаилу:

— Отнеси ведро обратно.

Перед ним снова стояла седая и сгорбленная старуха: опущенные плечи, седина – как будто померещилась Михаилу потемневшая коса и налившиеся силой руки.

Ольга вынесла свёрток и поклонилась Аксинье:

— Спасибо тебе!

— Одного к воде до осени больше не подпускай.

Идя за знахаркой до её избы, Михаил пытался придумать, как бы выспросить у неё о русалках, но мысли никак не складывались в слова.

Опустив ведро, Михаил уже собирался попрощаться, когда Аксинья подняла на него глаза:

— А ты ходи к реке, пока лёд не встанет.

Михаил остолбенел: откуда она узнала?!

— А когда встанет, выжди до полнолуния и приходи на берег.

— А как мне быть с..

— Всё устроится. Я приду, как будет нужно.

Михаил смутился: а вдруг Аксинья была вчера на берегу и всё видела? Поспешно поклонившись, он едва ли не выбежал за ворота.

Вечером Михаил пришёл на берег.

— Иня, ты тут?

— Тут, – ответила она из прибрежной травы.

— То, что вчера произошло.. Ты помнишь?

— Конечно, – забулькала Иня, – и очень хорошо!

— А я – почти ничего, – признался Михаил.

— Это всё река, не переживай.

Больше к этой теме они не возвращались. Михаил приходил вечерами, угощал Иню рыбой, слушал её рассказы о подводной жизни, а потом рассказывал о том, что происходит в селе и что видел в городе, – будто и не было того вечера, будто и не носила Иня его ребёнка. Поначалу Михаил пару раз спросил, не надумала ли Иня перебраться в человеческий дом, но она в ответ только смеялась.

* * *

Осенью, после жатвы, Михаил сказал Ине:

— Я уеду на неделю или две в город – батя везёт на ярмарку много товара. Мне надо его дело перенимать не только в кузнице.

Когда Михаил вернулся, он заметил, как округлился Инин живот. Ивы на берегу растеряли уже почти всю листву, а трава пожухла и сжалась под холодным ветром. Михаил поёжился, глядя на нагую русалку:

— А тебе совсем не холодно?

— Совсем! – Иня сидела на коряге и болтала ногами в воде. – Я теперь плаваю медленнее, это так непривычно, не представляешь!