Страница 76 из 109
Глава 2 СГОВОР
И где это видано, чтоб незамужние девки без присмотру в роще собирались? Оно-то понятно – Русалий Великдень, или как его там кличут. Ай, сила нечистая, чтоб её! Но ведь и порядок надо знать, а порядка в Терновцах никакого не было. Вот если бы его, Богдана, поставили старостой, вот тогда бы он всем показал, что такое кнут! У него бы и простой люд трудился втрое больше, и девки дурью не маялись и без дела по полям и рощам не бегали. Мать – черна-земля и без того мало жита даёт, а с такими гуляниями и вовсе, почитай, одну лебеду жрать придётся.
— Може, ну его, а? – Стёпка переминался с ноги на ногу. – Нечисть вон завыва, на той недили русалкы здорового хлопца утащилы в воду.
— Трус! – выплюнул Богдан. – Бабья и бабьих слухов напугався, тьфу!
Ох и хлёстко он ударил Стёпку, аж по сердцу! Раскраснелся тот, выпрямился и сжал в руке кнут, мол, уж теперь-то отступать не стану, хоть режь. И правильно, так и надо! Остальные-то тоже принялись его подтрунивать полушутя, мол, что же ты, зелёных святок дождался, а затем отступить решил. Дело-то нехитрое – всего-то и нужно в рощу всем вместе нагрянуть и девок расхватать, кому какая приглянётся. Вот будет и веселье, и свадьба после, если девка справная и ладная, и понесёт заодно сразу.
Богдан потянулся крепко-крепко, облизнулся, предвкушая потеху, и махнул прочим мужикам:
— Айда за мной!
— Айда за ним! – вторил Стёпка. Воодушевился, стало быть!
Мужики в Луговцах давно о том думали, да не разумели и не понимали, как бы им всем вместе так собраться, сговориться меж собой и главного выбрать, чьё слово одобрением станет. Всякий хотел, а решиться не мог. А Богдану-то чего бабья бояться? Прошлую-то жонку он знатно поколотил, вой аж до края перелеска доходил, как охотники тогда сказывали. Хотя и не поколотил вовсе, а так, приударил спьяну, чтоб не орала зазря, а как воротился после шинка – увидел, что лежит холодная, с пеленой над очами. Слабую сосватали!
Ну да ничего, он – мужик видный, свою хату имеет, землицу с хозяйством – тоже. В этот раз выберет покрупнее, с бёдрами, с грудями, румяную, чтоб сил было полным-полно.
Раскинулась рощица прямиком у околицы, объятая густым туманом. Замедлились мужики, стали переглядываться недоумённо. Пошли шепотки о нечисти, о мавках, что в таком мареве ходят и души живых к себе забирают. Богдан в ответ лишь зло поморщился, почесал тёмную бороду и сказал:
— Роздилыться и заходить с разных концов! А хто трусыть – той пускай дома сыдыть!
И шагнул в туман, перекрестясь на всякий случай. Окутало марево ноги, заклубилось кольцами у пояса, обняло за плечи – и мигом рассеялось, явив рощицу, полную хохочущих девок. Каких только там не было! И с космами пшеничными, и с косами тёмными, и мягкие, и со злым взглядом – бери любую да хватай!
Мужики, что пошли за ним, загомонели радостно и побежали прямиком на девок, раскинув ручищи. Сам Богдан тоже не стал мешкать: подбежал к той, что полнее, подхватил на руки и понёс к краю рощи, к перелеску, за которым – ни одной живой души. Деревня-то далече отсюда, никто не услышит, а если и донесутся отголоски до околицы, то вряд ли прочие решатся в туман шагнуть. Староста – и тот в хате заперся, полынью порог окурил и сидит, носа не высовывает.
Богдан не бежал – летел, перепрыгивая через сухие ветки, минуя буерак, выросший невесть откуда. Хорошо хоть, девка попалась не шибко норовистая – не подняла крик, не раскрыла рот, а прижалась покрепче, обвила руками шею и сидела послушно. Вот и славно! Всё как надо, как положено! А то понапридумывали всяких игрищ, чтоб добрый люд напугать! Ведь не от церкви и Христа то идёт, а от всякой ворожбы богопротивной. Не зря батюшка после Троицы бабьё благословлять отказался да ещё отговаривал их, дур, чтоб не собирались в лесу и не дразнили венками нечистую силу.
Зашумел в ушах ветер. Полетели в лицо листья и рыжие иглы. Захохотала девка звонко-звонко, аж рот вовсю раскрыла.
— Ты чого?! – гаркнул на неё Богдан. – А ну, смолкла!
Да куда там! Полился смех громче, сильнее, закружился, поднялся над тёмными верхушками сосен. И как они только посреди ельника оказались? Обернулся Богдан – и обомлел: ни зги за спиной! Тропка с глаз исчезла, чернела чаща, подступали сосны и дубы со всех сторон. А игл, игл-то сколько! Уже чуть ли не по пояс намело.
— А ну! – замахнулся было одной рукой.
Кулак тут же замер. Онемели ноги, лишились былых сил плечи. А девка раскрыла чёрные очи и закружилась вместе с волной ветра, лёгкая-лёгкая, будто пушинка. И на землю опустилась плавно, будто бы танцуя. Не ранили её ступни опавшие иголки, не пугали еловые лапы, не брала в тиски злая безлюдная чаща – напротив: ровно лежал венок на волосах, а руки-то – Богдан понял только сейчас – белые, не испорченные долгим трудом.
— Полынь иль петрушка? – мягко спросила девка.
— Тварь! – выплюнул он. – Только попробуй! Я – людына Божа!
Качнулась её голова. Подуло ещё сильнее, уже не по-весеннему. Будто все морозные духи слетелись на чужой зов. Заледенел кончик носа, в горле запершило, а перед глазами замелькала мёртвая жёнушка, Яринка, только теперь она не клонила голову к полу, не прятала очи, а глядела бесстыдно, нагло, будто растеряла остатки ума и собиралась наброситься на него, родного мужа.
— Ярынка! – удивлённо охнул Богдан. – Не надо!
А она расправила волосы, обнажила клыки и встала напротив, будто бы любуясь. Вот ведь проклятая баба! Аж с того света покоя не даёт, всё лезет и лезет. Будто шинок – то грех какой, а не единственная отдушина. Что ей, плохо, что ли, раз Бог раньше времени к себе забрал? Может, Богдан, напротив, службу ей сослужил, а?
— Полынь иль петрушка? – повторила Яринка.
И от голоса её тоже веяло холодом, аж колючий мороз пополз по хребту, хватанул за затылок. Богдан ещё раз попытался зашевелиться – без толку. Не отзывалось тело, лишь бессилие разливалось волнами, вынуждало злиться и пробовать раз за разом, а затем – вспоминать, что там пели проклятущие бабы по весне, о каких заговорах шептались у порога церкви.
Да что ему до них! Богдан – мужик работящий, верующий. Бывало, перекрестится и пойдёт себе по делам, к старой солдатке заглянет, отвару попросит, на жизнь тяжкую пожалуется, а поутру – снова в поле, спину гнуть и панов проклинать. Тут уж не до россказней!
— Полынь иль петрушка?! – ещё твёрже спросила Яринка.