Шёпот берёз

Глава 1 КУМУШКИ

Ганна оглядела заготовленные ленты, пироги и яйца, белоснежную рубаху с червонным шитьём – и наконец облегчённо вздохнула. Тяжко нынче за двор ходить, травы собирать и в поле трудиться, только что тут сделаешь? Припасённое зерно заканчивается, а первые всходы ещё не поспели – только и остаётся, что сорняки собирать и жито заговаривать, чтоб мать – черна-земля разродилась поскорее.

А за двором-то – Мавчин Великдень. Недаром мавки и русалки распевались так, что аж сердце кровью обливалось, ком горло резал – и так хотелось выскочить навстречу непроглядной ночи, побежать босиком, топча молодые побеги, туда, к серебристой Горыни, к ельникам, где и солнца-то не видать день ото дня. Но нельзя, нельзя ведь, иначе домой не воротишься!

Как ходила рвать полынь и ромашку для венка, так оставляла дары на пнях, а прежде помолилась, чтобы наверняка не забрали. И не одна, а с сёстрами, что тоже кумушек-подружек себе присмотрели. А теперь-то пришла пора совсем уж покумиться у берега Горыни, пока солнце не расплескало закатный сок по небесному полотну.

Завернула Ганна дары, угощения и травы в узелок, поправила тёмную косу и накинула сверху багряный платок, что отец привозил с ярмарки прошлой весной. Ещё раз перекрестилась на удачу – и шагнула через порог, в гурьбу сестричек, что уже вились по двору.

— Ну, с богом! – бросила ещё раз, прежде чем ступить за оплетень.

Луговицы наливались зелёно-белым: расстилалась покрывалом трава, распускались цветы на яблонях и вишнях. Несло от них сладким дурманом, что кружил голову. Не зря на вечорницах хлопцы и девки к окнам льнули, а через миг миловались, забывая про остальных. И Ганна желала прильнуть к веточке, потрогать нежные лепестки – и вплести цветок-другой в пряди, на радость себе.

«Потом, потом», – отмахнулась от шальных дум.

Оно ведь как бывает: вплетёшь пахучий цветок – и вот ты уже не девка, а невеста Лешего или безликая болотная мара. Приманит их, навьих, запах, заберут под ручки – и моргнуть не успеешь. Нет уж!

С левого бока деревни, у самой околицы, раскидывалась берёзовая рощица. По осени там хватало грибов, а по весне – молодых девок в венках, что шептались меж собой, обменивались вестями и дарами, клялись друг дружке в вечной дружбе и становились чуть ли не роднее сестёр. Такие узы и кузнечным молотом не разорвать. Крепче они железа, сильнее реки времён.

Бывало ведь и так, что кумушка кумушке и по хозяйству помогала, и в старости выхаживала, и от горе-муженька спасала, если доля выпала несчастливая и горькая. Оттого кумились в русалью неделю, заранее сговорившись.

— Настя-Настуся! – окликнула Ганна подружку.

— Ганно!

Сплелись две девичьих стайки в одну, а следом ещё люд подтянулся. Понёсся хохот и гомон меж берёзовых ветвей, да так, что те аж закачались. Расправил крылья весенний ветер, вдарил ими по Горыни – и та зашумела пуще прежнего. А над водой такой пар встал, что ни соседнего берега, ни края рощи не стало видно.

— Ой, русалкы-русалочкы, гуляйте у води, а до живых не ходьте! – Слова, подхваченные от матери, понеслись над землёй.

Поговаривали, если хорошо заклясть, то не тронут. Им-то, сёстрам водяным, не чуждо человеческое, да и где это видано, чтобы нечисть набрасывалась на толпу. Да и Горынь затихла: исчез ветер, волны покатились лениво-лениво. Видать, сработал заговор.

А Настя тряхнула белоснежной косой, усмехнулась и уселась под берёзкой, принявшись развязывать свой узелок.

— Ну што оно, как на хозяйстве? – спросила меж делом.

— Та што, живём! – отмахнулась Ганна.

Всё у них было как у всех, тут и рассказывать нечего. Родители жениха присматривали, выбирали из тех, кто трудится много, да не столько на панов и панычей, сколько на себя. Мало таких, и не все они по сердцу приходились, но тут уж как доля сплетётся. Не голодают – уже славно. Некоторые в деревне и вовсе лебеду жуют и остатки муки с засушенными ягодами мешают.

— И мы живём, – согласилась Настя. – Ой-ой, скоро сонце жито позолотыть!

Что правда, то правда. Ещё немного – и заживут сытно.

Ганна развязала свой узелок и, прежде чем сесть рядышком с Настей, взяла в руки ветви берёзы, что сорвала у дома. Пахучие, гибкие, и принялась переплетать меж собой, создавая круг. Туда же – голубые и зелёные ленты и припасённые травы. Осторожно, словно боясь повредить, взяла она ромашку и листья мяты, протянула меж веточек, закрепила ещё одной ленточкой и перевязала. А после, как закончила, присыпала полынными зёрнами и оглядела. Славный, крупный венок получился, иным на зависть.

Настя же в свой вплела берёзовые листья, багряные маки, колосья ковыли, а затем надела на голову, вскочила и закружилась, довольная.

— Ну чим не дива-краса, а? – усмехнулась.

Ганна сдержанно кивнула. Эх, такая вздорная девка всякого мужика уму-разуму научит! Хоть бы хороший попался, а не суровый и грузный, что и побить может, и выгнать во двор по морозу. Отец так однажды мать проучить решил – а она ничего не сказала после, обиду внутри себя похоронила. Только слёг он по весне, сражённый проклятьем Иродовых дочек. Горел-горел, а сгореть не мог, еле вытянули с того света.

— Ш-ш-ш, а ну вон пишлы! – Настя встала над ней и зашипела по-навьи. – Ш-ш-ш, кыш, зли думы, кыш, тоска чорна!

А затем снова уселась, сунула в руки отваренное яйцо да и сама взялась за еду. Ганна лишь усмехнулась и поспешила вылить под берёзку кваса, чтоб мавки и русалки не гневались. Туда же – и крынку молока.

— Што, Ганно, будеш мне кумой, в мыри, в радости, от весны до смерти? – спросила как бы играючи, а в очах зелёных – и надежда, и страх, что обряд не пройдёт как надо.

— Буду, Настусю! – радостно отозвалась Ганна. – А ты, Настя, будеш мне кумой в мыри, в радости, от весны до смерти?

— Буду, Ганно!

Полетели венки с голов, а следом – и рубахи. Обменялись они и одеждой, и украшениями, обняли друг дружку, как издавна заведено, подарили ленты и опояски, расшитые красным и оранжевым, и разом засмеялись, вспоминая, как с ранних вёсен вместе собирали травы, как хотели было повздорить из-за хлопца, что на мельнице трудился, как пили квас и прятались от чужаков летними ночами и как их Леший однажды чуть ли не в топь завёл – и пришлось спешно переодеваться, выворачивать одежду и заговаривать тропку, чтоб вывела к дому. Ох, сколько всего меж ними было! Столько, казалось, и добрый человек не живёт.