Шёпот берёз

Тут три подводы с Глинок подъехали: одна с мастерами, другие – с простым некрашеным товаром, подешевле. Расписанный-то, который и был главным промыслом, весь в Красиловке уже, погрузили. Распределились по обозу – шесть возов получилось, стали прощаться. Шум, смех, кто-то последние кулёчки мужьям и сыновьям в руки суёт, мальчишки бегают.

Подошла и Зарянка – жениха перед дорогой обнять. Глаз радовался, что красавец такой: и кудри, и глаза блестят, и рубаха дорожная, а всё равно расшитая. И знает Зарянка, что в котомке у него вторая, праздничная – для ярмарки, особая, алая! А эту – сама вышивала, сбережёт его в дороге.

А сбережёт ли? Провела Зарянка по вышивке на вороте, и пальцы как будто заледенели – та самая эта рубаха, что у неё под яблоней схоронена, только чистая!

А на воз Ратмир садился к Горьке, да Малёха с ними! Другие мастера по другим подводам сидят, а эти трое – вместе! Забилась тут девушка:

— Не ездите никуда! Не надо! Горе вас там ждёт!

— Ты чего, Зарянушка? Что тебе такое привиделось? – удивился жених.

Кинулась тут она ему на шею, обвила крепко-накрепко:

— Не пущу-у!

Ратмир глянул, что люди рядом, охнул. Стал по голове гладить и приговаривать:

— Ничего, милая моя, ничего! Мы быстро обернёмся, неделя – и всё! Я всё продам с прибылью, гостинцев накуплю, подарков всем. Такую свадьбу сыграем – всем на зависть! Успокойся, милая!

Она в ворот ему вцепилась:

— Рубаху! Рубаху сними! Плохая эта рубаха, дурной знак! Я другую сейчас принесу тебе. Хоть две, хоть три, да только не эту! И друзьям твоим другие рубахи нужны!

Тут Ратмир даже построжел как-то.

— Ты, Зарянка, брось это дело! Нечего перед дорогой беду призывать! Что ж ты вдруг такая пугливая стала, не в первый раз едем-то.

А она уже выла:

— Сними-и-и!

Горька сзади цыкает:

— Вот девчонка, совсем ума лишилась. То ли свадьба близкая так действует, то ли зверь в лесу перепугал сильно.

А Малёха только протянул:

— Ба-абы!

Ратмир сильными руками невесту свою строго отцепил, всполошившимся родителям отдал и сел на воз. Тронулся обоз, все, кто провожал, платками замахали, заохали, зацокали. Только тише, чем обычно, – перепугала всех Зарянка. Но потом, когда вереница в лесу скрылась, забылись, по делам разошлись.

Семь дней ходила Зарянка обмершая. Только уборкой спасалась да по новой перестирала всё. Мать её, Рада, уж на что была женщиной кроткой, да начала на дочь ворчать и покрикивать:

— Чего неживая бродишь? Чего беду кликаешь?

А отец добавил:

— Ты так выматываешься, что сама вечно запаренная. Аж дух от тебя изменился: раньше молодой девкой от тебя пахло, а сейчас даже не знаю чем.. Словно землёй да илом. Здорова ли ты, дочка?

Ничего не отвечала им Зарянка. Хотела она всё же разрыть то, что под малиной закопано, но снова побоялась – а ну как хуже сделает? Может, и правда зря беспокоится?

Собралась к девчатам на сходку, чтобы песен попеть, работу поделать вместе, ожидание скрасить. Мимо окошка подружек проходила, с кем вместе смеялась совсем недавно, пряла и орехи грызла. И тут своё имя услышала, встала.

— Зарянку-то звать? Чего её звать, кликушу. Страшно от неё. Как тогда заголосит, как в Ратмира вцепится..

— Да что там голосит. Ой, девчата, я тут к мосткам ходила. И она там, как всегда в последнее время, одна, наклонилась и бельё полощет. Бормочет что-то себе под нос, аж меня не видит. Я её окликнула. Она на меня глянула – будто не узнаёт. А глаза у самой жё-ё-олтые!

— Да ладно, показалось тебе, небось.

— Не-е, на неё как раз тогда солнце светило. Потом проморгалась она, и прошло. Но я-то помню.

— Ой, девочки, а помните, намедни у неё пальцы потемнели и ногти вдруг длиннющие выросли!

— Да что ты!

— Да мы вместе видели!

Девчата зашумели, а Зарянке нехорошо от их слов стало, прошла она мимо окон, обошла дом и тихонько к своему повернула.

Не вернулся обоз через семь дней. И через восемь не вернулся. На девятый день медленно, скрипя разбитыми рессорами и с креном на левый бок, в Красилово вернулась единственная подвода с еле держащимся возницей – Горькой. Тот как лошадь остановил, так и повалился.

Словно чуяла Зарянка, первой увидела, первой из избы выбежала. Заглянула внутрь: лежит её любимый, её Ратмир. Живой, но белый до синевы. А ноги у него все переломаны, перекручены, все штаны в крови. И Малёха рядом в угол упёрся, головой трясёт не переставая да рукой перебитой.

Другие женщины тут подбежали, заголосили. А у Зарянки напрочь голос пропал. И всё, что делала она потом – и жениха спускать помогала, и ноги обмывать-перевязывать, и рассказ оклемавшегося Горьки слушала, – всё молча. Про то, как напали на них в лесу, сразу убив половину. Как их лошадь, шедшая первой, через два бревна проломиться смогла и понесла их не глядя. Как вывалились они в крутой овраг, как Горька с поломанными рёбрами и лошадь потом поймал, и обоих товарищей нашёл, и до телеги дотащил, как скрутил её, полуразбитую, еле-еле. Как ехал обратно три дня шагом.

Собрались потом оставшиеся мужики с топорами, с ножами, целой гурьбой поехали искать. Нашли по кружащим воронам, в кустах, на полдороги к Большим Удельникам: тела порубленные и черепки от горшков нераспроданных. Мало черепков осталось – говорили, хороша была торговля красиловских на летней ярмарке! Много выручили, много добра домой везли!

Люди стали совсем сторониться Зарянку. А той что? Всё стирала да молчала. Приходила она к жениху, гостинцев приносила, за руку брала да сидела рядом, ни словечка не говорила. Словно потеряла она все слова где-то, искричала, исплакала, пока ждала его. И обезноживший Ратмир молчал. Гостинцев не брал, лежал просто. Бывало, метался: лихорадка его то отпускала на день-другой, то опять брала.

А через десять дней не подал руки Зарянке. К стене отвернулся и застонал:

— Не могу я больше! Лучше бы там, с друзьями, от разбойничьих стрел и ножей умер! Не здесь я уже, да и ты тоже. Нету сил моих больше, худо мне! Отпусти ты меня!

Кивнула ему Зарянка. Правильно говорил он, правильно. Руку на прощание сама поймала, сжала на два медленных удара сердца и пошла из избы.

В своём огороде свёрток под малиной раскопала, достала грязную женихову рубаху, обратно в передник замотала и к Дальнему ручью направилась. Завернула не туда, где девчата перед праздником стирали, а подальше, в овражек у камня. Сама не поняла, как место выбрала: вроде и тёмное, и незнакомое, а почуяла, что здесь нужно.

Как опустила рубаху в воду – так и полилась с неё вода алая, весь ручей окрасила.