Шёпот берёз

Глянула девушка снова – уже не руки у старухи, а лапы птичьи, тоже сморщенные, страшные, когтистые. И дух от неё – мертвецкий, русалочий! Выполоскала та мужскую рубаху, выжала, а потом принялась рвать её когтями – только ткань трещит.

Отойти бы тут Зарянке тихонько, убежать, пока не обернулось страшилище, да словно заморозило её, к месту прибило. Только и могла, что глазами ворочать. Смотрела, как старуха рубаху рвала. А рядом – полная корзинка белья на стирку. Мужские рубашки, да такие жуткие, все в пятнах: и кровь на них присохшая, аж коркой, и грязь. Пригляделась, и совсем ей плохо стало: наверху корзинки лежала рубаха Ратмира. Та, что она дарила, – по вороту вышивка её руками сделана: вот кресты солнечные, вот кони! А сбоку свисала рубаха соседа Горьки, у него жена кисти особые делала, двойные. Да ещё под ними рукав Малёхиной торчал – гончара знакомого из Глинок, с чёрной нитью по зарукавью. Всё приметные рубахи у жениха и друзей его, как не узнать? Под ними ещё какие-то, верно – полна корзина, с горкой.

Вот тут-то хоть страх и остался, а скованность у Зарянки вмиг прошла. Поняла она, что следующей на стирку женихова одежда отправится и тогда уже ничего не изменить будет. Стала подходить потихоньку, пока старуха рваньём занята. А та только ткань потрошила, топтала да причитала всё громче, в голос ревела:

— Ой, горе-горюшко! Смертушка!

Подкралась девушка по шажочку, лишь бы веточка под ногой не хрустнула, шишка сухая не попалась. Дотянулась до корзины, сколько смогла сверху сгребла, к себе прижала, в передник загнула и отступила уже обратно к краю овражка.

Тут старуха примолкла, дёрнулась и резко на неё обернулась. Глаза её жёлтые, птичьи сузились. Гаркнула она как ворона, когтистыми лапами потянулась, лапы-то вдруг расти стали, удлиняться. А когти огромные, чёрные, заточенные!

Взвилась Зарянка, тут же по стене овражка взлетела, сама не знала, за что держалась. Даром что рубашки, в передник завёрнутые, мешались. Понеслась снова: через лес, через перелесок, через мост, а там уже и места узнала. К селу, к людям, к дому быстрее. Влетела в избу, дверь захлопнула, прижалась к ней спиной.

Мать её, Рада, на стол накрывала – подскочила, чуть горшок не выронила.

— Чего ты, дочка? Бледная вся, случилось чего?

Дышала Зарянка, никак не надышаться ей было.

— В лесу напугалась. Зверь там какой-то. Страшный.

— Медведь, что ли?

— Вроде да, а вроде и нет. Не поняла я. Страшный. Ничего, отдышусь сейчас.

— А в переднике что? И стирку куда дела?

Ох, про корзинку-то свою совсем забыла. И про друзей-подружек, с которыми к Дальнему ручью ходила.

— Корзинку скоро Ратмир принесёт.

И выскочила скорее, чтобы мать нового не спросила.

Посмотрела сама, что там в переднике. Так три рубахи, что сверху были, и цапнула: Ратмирову, Горькину и Малёхину. Куда ж их теперь? В печи спалить? А вдруг ещё хуже будет, вдруг точно тогда помрут все трое? Отдать мужикам обратно? А как? Не поймут, где взяла. Да и те же самые ли это рубахи? Может, призрачные, может, старуха сама их волшбует, такие же? Непонятно, обдумать надо.

Завернула все три вещи в кусок холстины, чтобы сразу не запачкались, увязала в плотный узел и пошла в дальний угол огорода, за яблоню. У забора, у кустов малины и схоронила всё пока. А там уже посмотрит!

Вернулись скоро все молодые с постирушек напуганные, а Ратмир всех бледнее – решил, что она в лесу потерялась.

Успокоила их Зарянка как могла, тоже про зверя рассказала. А про чудище-старуху не обмолвилась. Подивились все, пожурили, что убежала, что корзину с хорошим бельём потеряла. Да и успокоились. Берегли дочку родители.

Стала Зарянка жить как прежде, а всё не то. Как будто радость у неё украли. Ходила маялась. А объяснить боялась. Все решили, что сильно в лесу перепугалась, не трогали. А ей стыдно, что рассказать не может, начала всех чураться немного. Вставала с утра – и за дела домашние, вдвое больше обычного делала: и готовила, и огородничала, и на поле бегала помогать. А уж мыла-чистила столько, что дом заблестел. Родители бы радовались, да задумчивая слишком стала старшая дочка, как будто обмершая.

Думала Зарянка, что стирать теперь страшно будет, а нет, оказалось, что наоборот: так и хотелось всю одежду чистой сделать, чтобы о том, что в страшной корзине у старухи было, забыть. Чтобы всё без пятен. Только раньше всё с девушками вместе с бельём бегала, а теперь одна на речушку ходить приноровилась. Как скотину с утра накормит, так и шмыг – к мосткам. А там уже трёт, вальком колотит от души. Всё перестирала в доме не по одному разу. Как видела грязь какую, так сразу готова была на реку бежать. Рада уже останавливать дочь принялась:

— Ты чего, милая, всё трёшь да трёшь, словно мы в хлеву всё время крутимся. Так и всю одежду истереть можно.

А после и Ратмир роптать начал: на сходки молодых Зарянка редко ходить стала, не каждый вечер из окошка выглянет. Но ему-то она всё просто объяснила: к свадьбе нужно готовиться, приданым заниматься, да и родительский дом надо в порядок привести. Он даже порадовался, что невеста – такая хозяюшка.

Только самой Зарянке все цвета как будто поблёкшими стали казаться. На сходках сидит слушает, как все весёлые песни тянут, и вдруг, не в лад, позади как будто траурную кто-то запоёт. Она сначала спрашивала, но все только дивились, говорили, что ей мерещится, что это коты за окном ворчат, лавки скрипят или люди мимо прошли.

А ещё сердце замирало, как сама мимо малинового куста ходила. Так и тянуло раскопать да посмотреть. А страшно! Как-то так захотелось, аж мочи не было за лопатой сходить, на колени упала и давай руками разрывать землю, ногтями её скрести. И вдруг на минуту подумалось, что не сподручно ногтями-то такими короткими, что хорошо бы когти, да покрепче, да подлиннее. Себя со стороны услышала, что приговаривает:

— Стирать! Стирать! – и как холодной водой облило. Подскочила, ногой землю обратно зарыла, притоптала да не ходила больше к малине.

А через две недели обоз с посудой на ярмарку отправлялся. Не какая-нибудь, а главная ярмарка лета, в Больших Удельниках! Из многих селений туда соберутся!

Вот и от них: и сами гончары ехали, и красильщики, и те, кто в торговом деле смыслил. Как Ратмир, например: и туда и сюда! И горшки-кувшины красить умел так, что залюбуешься, и торговался почти как купец. Во всём мастер! Отпустило маленько Зарянку: вон какой деловитый жених у неё! А тот ходил вокруг полного воза, всё проверял, на неё поглядывал, улыбался – зубы белые так и сверкали.