Страница 49 из 109
Я постираю
К Дальнему ручью девчата всегда ходили перед праздниками, чтобы постирать. В обычные-то дни, конечно, все к речушке, на мостки бежали, что рядышком. И погалдят, и пошумят, и посплетничают, но и дело сделают. Но когда настоящая белизна нужна – тут Дальний ручей помогал. Вода в нём особая: прозрачная поверху, внизу чуть илистая, делала ткань белой и чистой до хрусткости.
Брали праздничное, тонкое – то, что не вальком бить, а на руках стирать, что кожу не обдерёт. Там и вышивка особая, такая, которую надо осторожно возить – не повредить бы!
Вот и шли Зарянка и подружки её вместе, обнимали толстые корзины. Весёлые, одетые не так чтобы празднично, а для этого дня. Парни сначала к ручью не пойдут – в перелеске отстанут, конца стирки у девчат тут дожидаться будут. Стирка-то в Дальнем ручье недолгая, и часа не пройдёт – махнут им, придут на отжим. Выкрутят всё сильными руками, заулыбаются, брызнут. Намокнут немного все, но по теплу и не страшно.
Радостно шли. Ожидая.
Жмурилась Зарянка от солнышка ласкового да румянилась оттого, что среди парней шагал сзади Ратмир. С парнями почти не шутил, девчат не задирал, только улыбался ей всякий раз, когда оборачивалась, глаз не сводил.
Совсем уже скоро их свадьба – давно сговорены. Уже и подарки все семьям переданы, и отцы дела вместе придумали, и полотенца в приданое вышиты. Съездит Ратмир с товарищами в Большие Удельники на ярмарку, распродадут они всю яркую посуду, которой их Красилово да соседние Глинки славятся, накупит гостинцев – и запляшет, загуляет весёлая свадьба. Закончится Зарянкина девичья жизнь, станет она мужней женой. От этих мыслей её щёки совсем запылали, глаза разгорелись, всё чаще она оборачивалась, всё ближе тянулся Ратмирка, а вслед за ним – прочие парни.
Когда мост переходили, совсем догнала мужская компания женскую, перемешались они, загалдели. Кто-то по парочкам разбился, кто-то стайками щебетал.
Посмотрели друг на друга Ратмир с Зарянкой и начали потихоньку от других отставать. Вроде и не специально, но как-то так вышло, что уже вдвоём идут беседуют. И корзинка уже в мужские руки перекочевала.
И пошли они, конечно, не по большой тропе, а по окольной тропке, что рядом вилась.
— Ой, а земляники-то сколько! – подметил Ратмир.
Огляделась Зарянка – и правда, все кустики обвешаны. И крупные такие ягодки, манящие. Цапнула две рядышком, раскусила – сок потёк сладостью во рту. Насобирала пригоршню, протянула жениху. А тот корзину не стал ставить, как держал – так и держит. Наклонился – и губами землянику с её ладоней собирает. Губы тёплые, щекочущие. Так щекотка вверх от ладошки по руке Зарянкиной побежала, до груди добралась, там заметалось всё. К губам мужским сама потянулась, а тут уже не тепло, тут жаром пробрало. Сначала неловко целовались через корзинку, потом Ратмир её в одну руку перекинул, удерживал, а другой Зарянку обнял и всё сильнее с каждой минуткой прижимал. Побежали поцелуи и по щекам, и по лбу, и по всему лицу, а потом снова к губам вернулись. Его пальцы по спине погладили, её пальцы в мужских волосах запутались.
Совсем бы они в этом жаре потонули, да корзинка удержала. Неудобно с ней – громоздкая, пальцы надломившимся ивняком колет. И отпустить нельзя, а как наклонился Ратмирка её поставить, так и любовный морок чуть отпустил. Отпрянула Зарянка, руки к горящим щекам прижала. Вроде сладко, да стыдно. И сговорены уже, и не скажут родные ничего. Да что уж, и в тяжести свадьбы играют, ещё и рады – невеста не пустая. А всё ж таки хочется, чтобы всё вовремя, чтобы ожидание, и проводы, и свадьба красивая, и праздник полный! Глянула на жениха, а тот смотрел ласково, лучился весь. Успокоилась она, заулыбалась тоже.
Ладошку её, земляникой пахнущую, взял жених, поцеловал легонько:
— Ох, и недолго до свадьбы, да ждать уже сил нет.
— Нет, – поёжилась она. – А всё ж таки по-людски надо.
Прижал её ладошки к своим горячим щекам.
— По-людски. По заветам. Всё у нас правильно будет, Зарянушка! Недолго потерпеть уже, моя хорошая.
— Охладиться нам с тобой надо! Водой холодной или ветром пусть обдует.
И тут же ляпнула его ладонью по плечу:
— А ну, догоняй!
И понеслась по перелеску через кусты. Захохотал Ратмир, припустил за ней, но неторопливо, чтобы слаще потом ловить. Да что, успеет ещё разогнаться!
Только бы бельё в этот день не потерять, круг сделать и вернуться!
Пересекли гущу деревьев, полянку, он раз почти схватил, другой, но она вокруг обернулась – только пальцы по запястью шаркнули – и в самый лес помчалась.
Бежала со всей мочи Зарянка, смеялась, солнце скакало, ветки плескались, коса по спине стучала. Лёгкая, гибкая, через корни перепрыгивала, над кочками взлетала. Добежала до лощинки, куда чернику ходят собирать, смеётся заливисто – отстал, потерял, недаром с детства звали её Зорькой быстроногой.
Отдышалась. Вот уж охладились – грудь ходуном ходит и щёки горят ещё сильней.
Вдруг вышла из лощинки, а там – овражек, и никак наверх не подняться. И место незнакомое. Совсем вроде рядом их Красилово, все уголки давно истоптаны, а здесь не была. И любимого не видно. Только вот Ратмирка бежал за ней, ломился через лес, как медведь, а вдруг пропал куда-то. Звуки затихли, лес не шумит, птицы примолкли. Только слышно, как вода где-то чуть плещется. Боязно стало Зарянке. Решила по ручью вернуться, туда, где корзинка ждёт. Да и Ратмир уж туда придёт, раз её потерял.
Пошла на звук воды. Посветлело вокруг, раздвинулись деревья, а вслед за ними и кусты. Отпустил овражек: повернул туда-сюда и пересёкся с низинкой у ручья. Подумала Зарянка: сейчас по ручью наверх пройдёт да и выйдет к своему селению. Над водой женщина сидела, бельё в ручье полоскала. Вся в деле, аж не видит и не слышит ничего. Отвернувшись, напевала что-то. Незнакомая, но дорогу-то испросить можно? Авось и подсказала бы? Видно, из соседних Глинок пришла, тоже к праздникам готовилась.
Улыбнулась Зарянка, чтобы с добром к человеку подходить, приблизилась. Поняла, что не пела женщина – хныкала, стонала, да так ровно, что стенания будто в странную песню сливались. И совсем старушка вроде: волосы из-под платка седые выбились, спина скрючена, руки все сморщенные, красные от воды. Да и вода-то с рубахи, что она стирала, тоже красная текла, по ручью вниз завились струи алые, к ногам подобрались. Похолодела Зарянка и тут расслышала, что приговаривала бабка:
— Ой, горе-горюшко! Ой, горюшко-то какое! Ох, смертушка ранняя, да скольких забрала!