Страница 28 из 109
Покинуть кабак Александру удалось лишь под утро, затемно. Голова гудела пчелиным ульем, а ватные ноги не чуяли под каблуками скользкой деревянной мостовой. Тубус с чертежами он бросил в заведении – проект придётся начинать сызнова. Настырный купец остался при своём, и мастер был так раздосадован, что ушёл без задатка.
Лёгкие наполнились не морозной свежестью, а чадом – на площади горело смоляное чучело. Месяц показал рожки из-за туч, и с неба посыпалась мелкая крупа, скорее весенняя морось, а не снег. Александр даже не почувствовал удара, как не услышал и подошедших сзади, почти не таившихся убивцев. Он рухнул, провалившись в слепую тьму ещё до того, как его затылок впечатался в ледяное крошево.
Один из грабителей ловко обшарил карманы, сорвал с кушака кошель, ругая его лёгкость, и содрал с мастера пальто. Второй – стащил сапоги, нашёл упавшую поодаль бобровую шапку и тут же нахлобучил себе на голову. Зря только время тратили, поджидая, когда купцы уйдут играть в кости, а приезжий щёголь выйдет из трактира. Карманы жертвы были пусты, а в мошне серебра – совсем чуток. Добыча казалась такой ничтожной, что напоследок душегуб пнул уже недвижное тело со всей дури по рёбрам и, заслышав хруст, расплылся в кривой улыбке. И тут уже оба лиходея дали стрекача в глухую подворотню.
* * *
— Открывай, дед! Свеженьких привезли! – Телега, гружёная телами, встала неподалёку от скудельницы. Мертвецы лежали валом. Многие из них, уже обобранные воришками, были прикрыты лишь исподним. Шустрый мальчуган метнулся к воротам, равнодушно покосился на свисающие за борт синющие ладони и ступни ног. Следом поспешил диакон-божедом с амбарным ключом. Солнце вовсю припекало, подтапливая сугробы, роняя блики на слюдяное стекло сторожки.
Ледниковая яма была наполнена почти вровень с землёй. Диакон уже начинал опасаться, что над ней скоро вырастет гора и крышу сарая придётся приподнимать. «Ничего, вот ещё пригреет, и осядет, может, на треть, – успокоил себя старик. – Но с такой оттепелью в целости до Семика не долежат». Он нахмурился и погрозил глазеющему на мертвяков Богдану сухоньким кулаком, отсылая его прочь. Впрочем, долго раздумывать было некогда, тела следовало сгрузить с телеги в амбар и забросать ледяными глыбами.
Среди безвременно ушедших была молодая девка с двумя длинными червонными косами, убившаяся при катании с горки. Шею свернула, дурёха, слетев с саночек, узких и неустойчивых, что ладья венетская. Потеха обернулась невольной смертью. Следом в яму закинули старика, ушедшего в мир иной из собственной постели и уже давно хворавшего. Немало среди заложных было и замёрзших до смерти пьяниц. Одно лицо божедому показалось смутно знакомым. Приглядевшись, он узнал приезжего барина, которого давеча принял за блаженного. Факту его внезапной смерти диакон даже не удивился.
— Иноземец, что ли? – спросил он возничего. Лицо мертвяка было гладко выбритое, белое. С благородным тонким профилем и едва пробивающимися усиками над верхней губой. Волосы стрижены коротким ёжиком, стало быть, при жизни носил парик, не купец, скорее барин, из учёных.
— Да бог знает, – мужик мотнул головой в недоумении, – у кабака, «под пушками», упал, да об лёд головой. К утру-то бездыханным нашли и обобранным до нитки. Коли не сразу убился, так замёрз до смерти. Половой сказал, что приезжий мастер, до святок точно никто не хватится.
Диакон кивнул устало и погрозил пальцем мельтешившему у телеги Богдану.
Он запер амбар, когда последнее скинутое в божедомку тело забросали ноздреватым снегом. Поливать водой не было смысла – без мороза не застынет. Из сторожки доносился надрывный плач: новый подкидыш маялся грыжей, орал до синевы и почти совсем не брал рожок с молоком. Божедом знал, что до весны многие зачахнут и отправятся в скудельницу, к прочим покойникам. Ну а уж после Семика младенцев разберут по домам бездетные пары. «Жаль, что Богдана тогда никто не взял, – уныло подумал божедом, – рябой да дерзкий, ни людям, ни Богу не сдался».
— Брысь, негодник! – Парнишка и не подумал уходить, продолжая толкаться около амбара, и диакон ушёл в сторожку, нарочито громко захлопнув дверь. На полдня Богдан пропал, но к вечеру диакон обнаружил его вновь у скудельницы.
— Будто стонет кто, – тихо сказал парнишка, кутаясь в драный зипун, а затем приложил ухо к деревянной стене убогого дома.
— А ну, кыш, нечего здесь упырей приваживать, – пугнул его божедом. Духов неприкаянных, одержимых местью, он видел нечасто. Знал по слухам от богомольцев, что заложные покойники иногда бродили близ скудельницы в полном неведении относительно своего бесплотного состояния.
Диакона проняла невольная дрожь. Он быстро и мелко перекрестился. Дожить бы до Троицы, схоронить всех, отчитать. Мальчик хмыкнул и снова прислушался.
— Точно, вой и.. ещё звуки какие-то.
— Крысы, небось, или лесной зверь, на запах тухлятинки. А ну, изыдь, – рассердился диакон. Ему и самому почудились едва слышные стенания. – Вишь, потеплело, ледник проседает, тает, трещит и скрипит, воздух со свистом выходит, мыши пищат.
Богдан неохотно отошёл от стены и побежал, виляя между сугробов, а божедом побрёл к тёплой избе, невольно прислушиваясь к непривычным звукам. На мгновение ему почудилось, что на крыльце замяукал новый, подложенный кем-то втихаря младенец. Но старый пёс мирно посапывал в будке. Никого нет. Ни у избы, ни у амбара. Полкан спал чутко и встретил бы ночного визитёра хриплым лаем. Даже лисы его побаивались и не отваживались на подкоп к гнилому мясу.
Смотритель ещё долго тревожно ворочался на печи, пытаясь уснуть, мысленно кляня Богдана на чём свет стоит.
* * *
Голова гудела, как медный колокол, а распухший язык и вовсе присох к нёбу. Александру грезилось, что грудь сдавили могильные плиты, а члены окутывает мертвенный холод. Рёбра будто пронзало тупое копьё, от печени до грудины. Но даже пульсирующая боль была не так страшна, как онемение в мышцах: ног он и вовсе не чувствовал, не мог шевельнуться, набрать воздух, открыть рот, разомкнуть стиснутые зубы и закричать. Мысли ворочались со скрипом, одна путанее другой. Он успокаивал себя, что застыл за минуту до пробуждения в своей постели, скрученный сонным параличом, как бывало и раньше. Казалось, всё это, даже боль, скованность мышц и невозможность что-либо говорить, видеть или слышать, является лишь частью дурного похмельного сна, вызванного неумеренным потреблением мадеры.