Страница 29 из 109
Вскоре Александр окончательно очнулся: тело задеревенело от холода, в лёгкие будто впивались иглы при каждом, даже неглубоком, вдохе, при малейшей попытке зашевелиться. Горло саднило. Он попытался закричать, но раздался лишь сиплый шелест. Пересохший язык ткнулся в нёбо, оцарапался о сколотый зуб, скользнул по запёкшимся губам, слизывая кровь. Уши заполнило равномерное постукивание и гул. Некоторое время царила такая тьма, будто и зрение ему давно отказало, но позже, целую вечность спустя, солнечный свет просочился сквозь щели в досках.
Александру удалось чуть приподнять голову – насколько позволяло пространство. Переполненный мочевой пузырь тут же опорожнился, и приятное тепло ненадолго вернуло чувствительность бёдрам. Он пошарил вокруг свободной рукой, превозмогая судорогу, суставы еле гнулись от холода. Скрюченные пальцы нащупали тугой шелковистый канат. Он потянул за верёвку, до хруста, пытаясь сдвинуться сам и сменить положение, высвободиться из-под груза. Скосил в сторону глаза и присмотрелся: не верёвка – коса, золотисто-рыжая, длинная. Пальцы сами собой разжались, он закричал беззвучно, заскрёб в отчаянии по лоскутам заскорузлых одёжек, царапая чьё-то безмолвное лицо, соскребая кожу и слизь, наткнулся на совсем крошечную мраморную ладошку и замер в ужасе. Не было никакого сомнения, что он лежит в гноище, в трупной яме, придавленный горой окоченевших тел.
Совсем некстати заложенный нос задышал, наполняясь омерзительными миазмами, голод скрутил желудок в тугой узел, желчь и остатки непереваренной пищи подступили к горлу – он рисковал захлебнуться и задохнуться. Александр всегда боялся когда-нибудь очнуться заживо похороненным в дубовой домовине, под слоем мёрзлой земли, но так, как сейчас, было гораздо страшнее. Шейные позвонки захрустели – голову удалось повернуть в другую сторону. Солнечный луч выхватил из сумрака измождённое старческое лицо и пробудившуюся от зимнего сна полёвку в чёрном провале рта. Мышь вынырнула из укрытия и переместилась на другое, уже тронутое разложением тело, шмыгнула в глазную впадину, устроив бойню желтоватым личинкам навозной мухи.
Лёд подтаивал, стекая за ворот жгучими ручейками. Александр сгрёб в горсть остатки снега и жадно подтащил к губам. Жажда была сильнее брезгливости и страха, ему было всё равно, что талая вода напитана трупными ядами и заразными болезнями. Когда-нибудь привезут новые тела – его должны услышать, извлечь из этого ада.
Вскоре он понял, что окончательно охрип, а шёпот и скрежет ногтями звучат не громче мышиной возни. Ещё до наступления темноты он впал в беспамятство, и редкий приход в сознание был так мучителен, что мастер больше не стремился кричать, он хотел лишь быстрее уснуть и умереть. Молился о смерти, но она не приходила.
Из оцепенения его вывела резкая боль в ступне, хотя, казалось бы, он уже целую вечность не чувствовал ничего ниже поясницы. Нога дёрнулась недостаточно сильно для того, чтобы спугнуть крысу. Острые зубы грызуна вновь с наслаждением впились в живую плоть.
Все звуки слились в единый жужжащий рой, и мгновением спустя стихли – за болевым шоком последовало небытие. Он смотрел на себя будто со стороны, ощущая неимоверную лёгкость, буквально бесплотность, с интересом разглядывая неподвижных соседей: вздутые, вспученные под исподними рубахами животы, изъеденные лики. Он не представлял, как их смогут узнать родственники, разбирая на Семик, чтобы придать земле. Как без всякого омерзения будут омывать смрадные тела, переодевать, раскладывать по гробам, заново оплакивать и тут же после похорон справлять Пасху усопших – разгульные поминки на свежих могилах, с блинами и кутьёй.
Теперь он воспарил, покинув ледяной плен, и откуда-то сверху созерцал крест, возвышавшийся над прогнившей крышей сарая, и клубившийся над сторожкой дымок. Почти равнодушно наблюдал, как в полной темноте у божедомки останавливается подвода. Как молодой медик о чём-то договаривается с полусонным сторожем, отчаянно жестикулируя и коверкая русские слова, и пересыпает монеты из кошеля в кошель. Как открывается амбар и студент вытаскивает наружу несколько верхних мертвяков.
Недовольный состоянием оттаявших тел, медик будто и вовсе не замечал суетившегося рядом мальчика, пока тот не дёрнул его сзади за рукав, останавливая на полпути к подводе. Студент нервно оглянулся. Сказал что-то парнишке, отмахиваясь. Но мальчик не отставал. Видно было, что немцу не хочется углубляться в яму до смёрзшегося кома, но всё же с некоторым сомнением он вернулся к сараю и осветил вход факелом: авось да найдётся что-то более подходящее для хирургической практики.
Заново перекапывая мертвяков, немец добрался наконец до Александра, что-то пробормотал, удивляясь восковой гибкости, осмотрел голову и, наконец, погрузил вместе с другими на телегу. Богдан ринулся за подводой, поначалу шагая с ней почти вровень и цепляя одёжку покойников, но вскоре отстал и вернулся к воротам.
Александра затопило сиянием, увлекло в слепящий водоворот, а следом, не давая хода боли и ужасу, вновь нагрянула бесконечная тьма.
Он очнулся на мгновение от бьющего в глаза света и даже не успел толком испугаться. Последняя короткая вспышка зрения выхватила склонившуюся над ним маску лекаря, острое лезвие ланцета и пилу в руках хирурга. Погружаясь в опийный сон, он что-то ещё слышал про воспаление лёгких, сломанное ребро, гангрену на ступне и так кстати обнаружившуюся летаргию, спасшую его от смерти в леднике.
Студент провёл операцию блестяще. Если бы не он – Александр лишился бы не нескольких пальцев, а всей ступни, а может, и целой ноги до колена. Ребро было искусно вправлено и зафиксировано, заражение остановлено. А когда юноша убедился, что пациент справится с болезнью, то наказал кучеру отвезти Александра в госпиталь. Лицо медика совершенно не отпечаталось в памяти мастера, почти постоянно погружённого в дрёму. Зато он помнил Богдана, появлявшегося иногда у постели. Мальчик всё больше смотрел изучающе, а не помогал медику с уходом. Немец будто вовсе не замечал парнишку, а когда вдруг обнаруживал, то грязно ругался и гнал его прочь, зажав в кулаке серебряное распятие. Богдан смеялся, но всё же ненадолго исчезал.
* * *