Страница 22 из 109
Она не могла подобрать другого слова. Это было соединение, медленное и торжественное, как весенний разлив реки, которая накрывает собою луг. Он – корявый, темноватый, весь во мхах и лишайниках, с лицом, похожим на кору старого дуба. Она – светлее, зеленоватая, с волосами из трав и папоротников. Оба маленькие – ростом с ребёнка лет пяти, – но древние, древнее леса и, может, древнее камня.
Глаза у них были как омуты. Выпуклые бусины без зрачков, отражающие небо.
Елена стояла и смотрела. Не могла отвести взгляда. Это было не похотью – нет, ничего такого в этом не было. Это было как рост дерева, как солнце, светящее сквозь молодую листву, обращающее зелёный в медовый, смерть в жизнь, необлечённое – в плоть и кровь.
Как смена времён года. Природа – или что-то иное, нездешнее, невозможное – соединялась воедино, и обычная человеческая женщина вдруг стала тому свидетелем.
Ей захотелось плакать. От красоты. От того, что она никогда не была частью чего-то такого настоящего.
А потом они заметили её.
Он повернул голову – медленно, как сова. Посмотрел. И улыбнулся. У него были зубы: маленькие, острые, как у белки.
Она тоже повернулась. Её лицо было как будто мягче, добрее.
Они слезли с камня – двигались странно, только что были там, наверху, – но вот уже приблизились к Елене.
Девушка замерла. Бежать не могла. Закричать – не хотела.
Он первым подобрался к ней. Запах мха и прелой листвы окутал Елену, густой, землистый. Он потянулся – и вдруг стал высоким, выше неё, склонился мгновенно, проворно, взял её лицо в свои ладони, холодные и шершавые. И поцеловал в губы.
Простое касание губ на вкус было как берёзовый сок – сладкий, с горчинкой, полный текучей живости.
Его спутница тоже мгновенно оказалась очень близко. Запахло черёмухой – до тошноты, до боли. Длинной тонкой рукой она дотронулась до лба девушки. Кажется, ноги Елену больше не держали. Слабо владея своим телом, она раскинулась среди мхов и ракушек не развернувшихся до конца папоротников, среди цветов медуницы и купальницы, ощущая холод и жар одновременно, как лёд на ожоге.
Они не произнесли ни звука. Просто ушли – растворились в зелени, словно их и не было. Или девушка потеряла сознание, потому что этой зелени вдруг стало так много, и она темнела, темнела, пока не стала совсем как ночь. Как земля.
А Елена была в этой земле маленьким зёрнышком, дикой, безымянной былинкой. И лежать бы ей в этой колыбельке всегда, да тут вдалеке старая бабушка с глазами-льдинками под голубым платочком зовёт её: «Лена, Леночка, где ты, моя лапушка?» А Лена хочет прокричать в ответ: «Здесь я! Здесь!» – и она бежит, как в босоногом детстве, – нет, она растёт сквозь землю, вперёд и вверх, вверх-вверх-вверх, к солнцу и песне маленькой звонкой птички..
Девушка сделала судорожный вздох и села, кашляя, отплёвываясь от кусочков коры и мха. На зубах хрустела земля. Перед глазами плавали то мутные, то яркие пятна. Она стянула очки и отложила их куда-то в сторону. Нашарила лежащий рядом рюкзак, рванула молнию и нащупала внутри бутылку с водой, сделала несколько жадных глотков, плеснула в лицо. Вода показалась какой-то затхлой, с химическим привкусом, но делать было нечего.
Она провела мокрой ладонью по лицу, по шее – холодно, хорошо, отрезвляет. Зрение прояснялось.
Елена потихоньку поднялась, сперва перекатившись на бок, потом – на четвереньки. Ноги держали еле-еле, словно она не прошла три километра, а скиталась три дня.
Диктофон. Камера. Телефон.
Она машинально пошарила по карманам куртки – всё на месте. Профессионализм, однако. Можно валяться в трансе среди мхов, но технику не растерять. Мысль эта почему-то прозвучала Володькиным голосом. Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, и огляделась.
Вот и камень. Серый, могучий, безмолвный. Следок – пуст, вода и молоко куда-то ушли. Хлебные крошки тоже исчезли – склевали их, наверное. Ленты – висят, как и прежде, зелёные, красные, синие, серые. Яркие и выцветшие. Всё обычно.
Только ей самой было – необычно.
Елена подняла руку – осторожно, будто проверяя, точно ли это её рука, – и потёрла глаза. Огляделась.
Что-то было не так. Она посмотрела на камень, на вкрапления мерцающей породы. На изгибы лишайника, где, как в лабиринте, полз жёлтый в крапинку жучок. На кривую берёзку – видно было каждый листик, каждую чернушку на белой коре.
Без очков.
Сердце стукнуло глухо, один раз, как молот.
«Это невозможно, – подумала она как-то отстранённо. – У меня же зрение ужасное. Я без очков вижу на полметра, не больше».
Но лес представал перед ней чистым, сочным, как будто только что сотворённым. Больше того – он стал громче. Каждый звук различался отдельно: шорох крыльев малиновки в ветвях, далёкий стук дятла, звон ручья где-то слева, треск сухого прутика под заячьей лапой..
Запахи тоже сделались острее, почти осязаемыми: сырость мха, сладость медуницы, тяжёлый дух прелой листвы. Она могла различить их – один от другого, как кислое отличают от солёного.
Елена нагнулась, подняла рюкзак. Каждое движение было автоматическим, и это успокаивало. Закинула лямку на плечо.
Надо было идти, да? Что-то там про обратный автобус.. Вспомнился упитанный водитель в кожаном кепи.. Да. Обратный автобус – в восемь. Который час? Она выудила телефон: 18:47. Времени – в обрез.
«Я их видела, – думала Елена, шагая по натоптанной тропинке. – Ви-де-ла».
А тропинка вилась меж стволов – узкая, по-майски чавкающая под ногами. Девушка шла быстро, почти бегом, но не задыхалась. Дышалось легко, будто лёгкие стали больше. Ветки не хлестали по лицу – она замечала их заранее и уклонялась, сама не зная как. Не могли же они расступаться перед ней, верно? Но и корни не цеплялись за ноги – шагала она точно, будто ходила здесь всю жизнь.
Странно.
Или это лес изменился? Стал будто плотнее. Выше. Старше. Деревья стояли близко, кроны смыкались, свет лился сквозь них густым медовым потоком – как морошковое варенье, янтарное и душистое. Да, дело шло к закату, да, она, может, и не успеет на автобус. Но Елена не боялась. Тропа была ясной. Её провожали.
Она чувствовала это – как чувствуют направление ветра. Лес вёл её к дороге, к людям. Он отпускал.
«Вернёшься другой».
Слова старушки-попутчицы снова замаячили в памяти. Губы изогнулись в усмешке. Ещё как другой.
Она шагала, и в голове роились мысли – обрывки, осколки, они складывались и раскладывались в узоры, как в калейдоскопе.
Женщины у камня. Седая коса. Молоко. Пение.
Существа на камне.
Поцелуй – холодный, сладкий.