Страница 21 из 109
«Просто гуляют? Или ранние грибники за сморчками собрались? Тут есть сморчки? – вихрем пронеслось в голове. – А вдруг.. вдруг это те самые современные последователи традиции?» И тут Елена, сама себя не узнавая, приняла молниеносное решение. Как можно более бесшумно перебралась за упавшую толстенную ель и затаилась за огромным пнём, что когда-то был её основанием. Камуфляжная куртка, купленная специально для полевой работы, наконец-то оправдала себя, сливаясь с веточками кустов, корой и подлеском.
Как можно тише девушка выскребла из внутреннего кармана диктофон. В её голове происходила яростная борьба между этикой исследователя и каким-то охотничьим азартом.
«Выйди, не глупи, – шептал здравый смысл. – Мало ли, не отыщешь ту бабулю. Тебе же нужны ещё информанты. Поздоровайся, скажи, что от музея, что изучаешь старину.. Это твой шанс на честное интервью!»
Но инстинкт, отточенный годами не слишком-то успешных поисков «уходящей натуры», пересилил. Она знала: стоит ей обнаружиться, и всё закончится. Они не будут собой. Они либо отделаются парой скупых фраз и уйдут, либо – что ещё хуже – начнут «подыгрывать» городской гостье, фильтруя каждое слово и жест. Традиция – это пугливый зверь, она не терпит посторонних глаз. Чтобы увидеть её истинное лицо, нужно стать тенью. Нужно позволить себе – и им – забыть о существовании внешнего мира..
«Я не шпионю, – оправдывала она себя, вжимаясь в сырую землю, чувствуя коленями еловые иголки и мелкие камешки. – Я обеспечиваю чистоту эксперимента. Наблюдатель не должен влиять на наблюдаемое».
Сердце колотилось о рёбра, как залетевшая в форточку бабочка – о стекло. Очки – чтоб их! – запотели от частого дыхания, и Елена как можно незаметнее протёрла стёкла краешком рукава. Так, теперь диктофон. Тихий щелчок – и крошечный красный огонёк вновь затеплился немым светом в её ладони.
..Из-за разлапистых елей на поляну вышли четыре женщины. Они шли гуськом, уже не переговариваясь, и в их молчаливой поступи было что-то торжественное, словно вместе они несли общую хрупкую тишину. Одеты просто: длинные юбки, длинные волосы, заплетённые в косы. Одна из пришедших казалась моложе прочих, другая – заметно старше, полностью седая..
Младшая несла в руках глиняную крынку. Другая бережно прижимала к груди узелок из белой ткани. В руках у третьей были какие-то веточки.. Ага, это пучки сухих трав. Седоволосая ничего не несла. Она шла впереди, разведя руки чуть в стороны, и явно была здесь главной – будто её воля вела за собой остальных.
Елена поднесла диктофон ближе и зашептала, едва шевеля губами, чтобы звук не улетел дальше ладони:
— Подходят к камню.. – Голос её прерывался от выброса адреналина. – Старшая кланяется. Поясной поклон. Остальные повторяют синхронно. Очень слаженно. Достают из узелка хлеб.. кажется, домашний каравай. Разламывают. Крошат на макушку камня, там, где лишайник. Теперь яйца.. кажется, сырые. Кладут в мох у самого подножия, как в гнездо.
Седая женщина взяла крынку. Движение было размеренным, аккуратным. Елена увидела, как белая густая струя молока ударила в центр «стопочки», смешиваясь с дождевой водой. Молоко потекло через край, тонкими змейками побежало по серому граниту, исчезая в зелёном бархате мха.
— Молоко.. льют в следок. Белое на сером. Поразительный контраст, – фиксировала Елена, не отрывая взгляда от сцены.
Женщина с травами чиркнула спичкой. Дым трав – густой, сизый, горьковато-сладкий – мгновенно заполнил прогалину. Ветер качнул струю в сторону Елены, и у неё защипало в глазах, но она даже не моргнула.
Вдруг тишину прорезал звук. Это не было песней в обычном смысле – скорее протяжные, надрывные причитания на одной ноте, которые постепенно начали складываться в вибрирующий хор:
— Матушка-земля, кормилица, – разбирала Елена сквозь шум крови в ушах, – отвори врата, пусти корни, дай траве расти, дай корове молока, дай нам жить до следующей весны..
Мистерия продолжалась:
— Хозяин лесной, батюшка, – прими от нас дары, прими да защити. Скотинку нашу, полюшко наше, детушек наших..
Елену затрясло. И не от холода тенистого уголка, где она затаилась, – то был трепет исследователя, внезапно столкнувшегося с ожившим мифом. Она видела это своими глазами. Не в пыльных отчётах, не в сборниках быличек, а здесь и сейчас. Это было живое тепло традиции, пульсирующее в такт древним словам.
Женщины подошли к берёзе. Достали откуда-то новые ленты – яркие, цвета первой травы. Узлы на ветвях затягивали ловко, быстро. Закончив, замерли у камня. Минута, две, пять.. Полная тишина, нарушаемая только посвистами пичужек, далёким кукованием невидимой кукушки и едва ли слышным шипением диктофона.
Затем, так же молча, старшая развернулась, поклонилась и пошла прочь. Остальные повторили её движение – и последовали за ней. Они уходили, не оглядываясь, не проверяя, принял ли камень их дары, – как будто знали, что всё сделано правильно.
Елена не шевелилась ещё долго после того, как хруст веток затих. Левая нога совсем занемела. Девушка прижимала к груди диктофон как величайшее сокровище. В голове было пусто и звонко, как в небе после грозы.
Наконец она медленно поднялась и охнула, пережидая едкое покалывание в ступне и голени, и, как во сне, побрела к валуну. Влажные дорожки от молока на его боках блестели на солнце, хлебные крошки уже присмотрели синицы, а в воздухе всё ещё висел призрачный аромат сгоревших трав.
— Я это записала, – прошептала она в пустоту леса.
Она посмотрела на экран диктофона, нажимая на «стоп». Тридцать восемь минут тридцать одна секунда. Самые важные минуты в её жизни! Теперь ей нужно было только одно – найти ту старушку в синем платке и понять, как она вписывается в этот невероятный мир, который только что приоткрыл для Елены свою незримую завесу. И – да, ну конечно же – успеть на вечерний автобус!
Но сначала – фотодокументация. Побыстрее запечатлев свидетельства обряда, девушка снова включила диктофон, искоса глядя на валун, наговаривая, где примерно расположились проводившие обряд. И тут.. Сначала она подумала – игра света. Потом – галлюцинация, усталость, мол, недавнее напряжение так выходит. Но они не исчезали.
На камне, прямо рядом со следком, где только что было молоко, копошились двое.
Нет – не копошились. Любились.