Страница 16 из 109
— За сестрой твоей неразумной недосмотрели мы, а вот за тобой досмотрим. Ты глянь, как плохо кончила, а всё почему? Потому, что полюбовника себе нашла пришлого да нищего. И он же потом её и убил, руками своими утопил. И повесился после того. Вот вышла бы она за него, злого и буйного, что, думаешь, счастлива бы была?
Но Ариша уже не слушала. Пронеслись перед глазами берег речной с примятой травой, рассыпанные красные и белые бусины – что капли крови и костки мелкие, птичьи. И ива над самой водой склонилась, толстая, старая, а на ней.. Никита висит.
Захаживал к Марфе Никита, но отцу да матушке её не показывался. Знал, что не одобрят они его, не позволят быть им вместе. А как матушка с отцом прознали, так осерчал отец. Ох, как кричал, как за косу Марфу оттаскал, синяками расцветил белую кожу. Чтоб дала тому от ворот поворот, чтоб к свадьбе собиралась. Уж сговорил её отец, осталось только по рукам ударить да готовиться. А тут Никита пороги обивает. А коль прознает кто из села? А коль понесёт дочка? Так крест можно на сговоре ставить. И не пристроишь уже потом никуда, разве что этому побирушке отдать. Не хотел отец такой судьбы дочери. Вот с кем сговорил, тот видный. Ну и что, что вдовец? Зато дом – чаша полная, дело налаженное, прибыльное. А что старше сильно – так есть мудрость и опыт. Марфе только такой муж и нужен, чтоб в строгости и кротости держал.
После того страшного разговора вышли Марфа с Ариной в огород. Присели под яблоней разлапистой, в кустах смородины. Расплакалась Марфа горько, гладила её Ариша по волосам.
— Неужто так сильно любишь его? – спросила она. Подняла на неё Марфа взор. Забился в нём обескрылевшей птицей страх. – Не будет больше отец тебя бить, коль откажешь Никите. А скоро и замуж выйдешь – не тронет он тебя больше.
— А я не боюсь отца, – вдруг прошептала сестра. – Подумаешь, тумаков раздал. Да у кого ни спроси, хоть у Агриппины, хоть у Марьи, всех отцы лупят. Никитку я боюсь. Хоть бы сам ему отец сказал о том, что я уж сговорена, так оно бы хорошо было. Если он на пороге появится, отец даже говорить с ним не будет. Просто изобьёт. А Никитка потом покою мне не даст, что смолчала я о том. К нему ходила, а уже другому отдана. Это мне ему о сговоре надо сказать. А я боюсь.
— А чего боишься-то? – не поняла Арина. – Сговорили – тут не твоя уже воля, отцова.
Но только всхлипнула Марфа, уронила лицо на ладони.
И часто снился потом этот разговор Арише. Покрасневшие глаза сестры, спутанная коса, косынка сбившаяся. А потом появлялись на шее сестры чёрные следы от пальцев, мертвел её взгляд, зеленело лицо. Становилась сестра речной гниловатой водой, уходила в землю, ничего от неё не оставалось. И просыпалась всегда Арина в слезах, с обкусанными, окровавленными губами – знала, что даже во сне ей плакать нельзя. Поймёт мать, по кому плачет, о ком сны видела.
Очнулась Ариша оттого, что дёрнул её отец за плечо, молвил грубовато:
— Ты блажь эту всю дурную из головы выкинь. Песни эти, пляски. Оно вроде и для хорошего дела, но тебе сегодня из дома выходить не след. Знаю я, куда побежишь. В избе сиди, не выходи на Семик.
Закусив губу, кивнула Ариша.
— Кондрат так и не женился, как Марфа преставилась. Уж больно хотел её взять. Завёл я вчера разговор, что ты уже подросла, могу тебя ему отдать. Сказал, что подумает. Да кажется мне, что надумает. Потому готовься, сговаривать тебя буду.
Ариша опустила лицо ещё ниже, чтоб отец не увидел, как стекли два ручейка по нежным щекам.
— А почему нельзя за другого? Не хочу на её место..
— А то не её место! – прикрикнул отец. – Не заняла она его. И не заслужила. Хороший мужик Кондрат, да и славно, что померла Марфа до того, как обручились. Вот уж позора бы было. И тебе тоже, уж мало кто после такого тебя замуж взял. Где это видано, дочку в дом хороший, богатый отдают, а её полюбовник в лесу убивает!
Всхлипнула тут Ариша, не сдержалась. Бросилась в горницу, на лавку упала. Прислушалась: выругался тихо в усы отец, скрипнула половица под его ногой. Вышел.
Утёрла Ариша слёзы, ледяной водой из ведра умылась. Провела ладошкой по водной глади – помнила личико бледное, что отражалось.
Выглянула на улицу – никого, ушёл уже отец.
Прокралась мышкой за ворота, никого не встретила – все в поле. Доносил ветер отголоски стройной песни: «Семик честной, Семик ладужный..», звонкие голоса, смех переливчатый. Да только не для урожая у Арины праздник Семик. У неё то день, когда можно смерть оплакать. Глядят на то попы сквозь пальцы, что сельские оплакивают заложных покойников на Семик. Понимают, что не водица кровь родная. Надо и помянуть, и помолиться, раз день на то особый отведён.
Но не дали даже малости такой Арине. Пусть бы и у могилы старшей сестры, да поплакать. Пусть бы и не рассказать кому, какой та была светлой, доброй, ласковой, так хоть самой вспомнить. Да чтоб при том не дёргал никто, не стыдил, не прикрикивал.
И чтоб не занимать её место, за себя жизнь прожить. Не за неё – её жизнь прошла. За себя, пусть и с памятью о ней.
Сама не заметила, как выбежала через лес к реке. Ноги привели. Как в тот самый день, только не в начале лета, а в конце.
Уже миновало тогда Преображение Господне.
Знала Ариша, где встречались Марфа с Никитой – на берегу реки, под ивой могучей. Жил Никита у дядьёв своих недалече, помогал, чем мог. Да не силён парень в труде, ничему не обучен. Приживалкой не был, только и проку в нём не вышло большого. Хорош собой, статен, кудри буйные золотистые – да толку в них, коль ни кола ни двора. Померли у него родители, забрали его к себе дядья, но всё больше попрекали да кулаки об него стёсывали. Появилась у него одна отрада в жизни – Марфа. Оттого, как узнал, что отбирают её у него, грех тяжкий и сотворил.
Долго не являлась сестра в тот день, хоть и обусловились, что как полдень минует, так дома появится. Да вот всё не было. Все жданки прождала Ариша да и пошла на поиски. Боязно ей стало и стыдно идти на берег, но куда деваться? Уж лучше она сама, чем мать с отцом.
А как на поляну вышла, так в закатном солнце и увидела Никиту, на поясе висящего. С лицом уж боле не пригожим, не белым – синим, шеей длинной, вытянутой. А Марфы и вовсе не было – только мурава у самого берега примятая..
И снова залило закатное солнце берег, и боялась Ариша бросить взгляд на иву, что раскачивала косами у самой воды. Вдруг увидит там тот страшный образ, что так долго, стоило только закрыть глаза, ей виделся, снился. Оттого и не глядела она на дерево – прикован её взор был только к берегу, мураве, где уже собрала она по осени все упавшие бусины.