Страница 17 из 109
Ох и лупила её тогда мать, когда узнала о том. Запретила впредь даже думать, чтоб к реке в лесу прийти, посидеть там, поплакать. Била и приговаривала:
— Не дай боже, кто прознает, кто увидит тебя там! Позора не оберёшься, избу пожгут, коль решат, что колдовать ходишь! Бусы надумала покойницкие домой притащить, где только разум твой?
Но теперь бусин уж не видно на траве – закопал их отец за забором, поздно ввечеру, чтоб не увидел никто. И мурава не была примята – ни одна живая душа не бродила здесь. Окрестили это место сельские грязным: строго следили, чтоб даже пострелята лихие носа сюда не казали.
Сбегала пару раз Ариша втайне от родных сюда, да ведь не набегаешься. А то единственный оплот, где можно было сестру оплакать, мураву ладонью погладить, берег речной потрогать. Вдруг там ещё бусины остались, коль русалки на ожерелья свои не подобрали..
Вот и сейчас села на зелёное кружево Ариша, коснулась речного зеркала. Холодна река – не прогрелись воды, но капнули в них горячие слезинки. Станет теплее.
Говорлива река, надо только прислушаться к голосу её. Пляшет мелкими барашками рябь, золотит полотно речное закатное солнышко. Загляделась на золото это Ариша и не почуяла, как промок весь воротник.
— Приди ко мне. Тошно мне, горько. Хоть на миг покажись.
Утонули слова в речном заговоре, едва слышно Ариша прошептала.
И услышали её. Забурлила водная гладь, зашевелилась осотница у берега. Показалась длинноволосая голова, а после – облачённое в мокрую рубаху тело. Вышла девица на мелководье, Арина только и смогла, что ахнуть. Не подняться – застыли руки-ноги, так и осталась сидеть колодой на берегу.
— Ты прости меня, что не приходила я к тебе.
Голос сестры звучал звонко, серебристо. Так плещет ручеёк по весне – тают льдинки, поют себе упокойные песни.
Изменила сестрицу смерть – тонок стал стан, полупрозрачен. Волосы напитались речной зеленью, выпрямились, уж не ложились боле волнами. Позеленели и глаза – что мурава под ногами, что осотница, закатным лучом подсвеченная. Кожа – белее снега, сейчас коснёшься – опалит холодом январским. Да протянула Ариша руку, хоть и не могла коснуться сестрицыного лица.
Протянула руку и Марфа. Встретились кончики пальцев, горячих да холодных, – всхлипнули обе, потянулись ближе.
— Ты только не уходи. Не могу я без тебя.
Кивнула русалка, будто поняла всё. Словно, коснувшись сестры, прознала, как плакала Ариша, а когда не могла плакать – прятала слёзы, давила вой. Как ходила на могилу Прасковьи, представляя, что то её могилка, – хоть где-то помянуть бы её, словом тихим добрым вспомнить. Как получала тумаки от матери: «Не смей рыдать да причитать, забудь!»
Оттого печален был её голос, тревожен.
— Не могу не уйти – скоро позовут меня обратно. Лишь на одну седмицу в году могу я на землю выйти – на Русальную. Да на одну ночку – на Купальскую. Сидеть мне в реке с сестрицами речными, вспоминать, покуда помнится, жизнь свою человеческую.
— А я вот не могу тебя позабыть, Марфа, – прошептала Ариша. – Пусть и ушла ты, да жизнь мою с собой забрала.
— Вот и помни меня. Ведь я скоро о жизни той забуду. Смоет о ней память речная вода. Тебя только помнить буду, всё сделаю, чтобы облик твой сохранить. А всё остальное – пусть забывается. Оно и хорошо.
Улыбнулась русалка, протянула зеленоватую ладонь. Лежала в ней белая бусинка – с того самого ожерелья, что порвал на ней Никита, держа за шею, окунув в воду..
— Ты возьми её. То память обо мне. Хоть знаю я, что без того не забудешь.
Взяла с ледяной ладони Ариша бусинку, сжала в кулачок. Льдинкой захолодило кожу – не согревается бусинка с речного дна.
Да как теперь уходить с берега, коль пришла на зов сестрица? А ведь так мечтала Ариша увидеть, попрощаться. И дальше жить. Вот вроде бы оно, счастье, не всем такая оказия выдаётся. Чтоб после смерти повидаться, слова добрые сказать. А как теперь отпускать? Как дальше жить?
— Забери меня с собой. К себе забери, – прошептала чуть слышно, но твёрдо. Поднялась с муравы, сделала шаг ближе, к самой воде.
Замотала русалка головой, посмотрела печально на сестру. Видно было, что и расстаться ей тяжко, – так и сквозили одиночество, тоска да боль во взгляде том. Но не хотела Марфа и сестрице доли такой. Нет в русалочьем уделе счастья – только дно речное, темнота да холод. Вместо солнца – месяц серебристый, вместо ветра – течение ленивое, убаюкивающее..
— У меня и выбора-то не было – за меня решили. Ушла я из жизни человеческой в жизнь нечистую. А тебе зачем бытьё людское на речное менять? Живи, пока жизнь в тебе есть.
— Нет во мне жизни, – еле слышно сказала Ариша. Ступила за кромку воды, утонули стопы в вязком иле. Лизнула холодная вода ноги, намочила подол, но не ощутила того Ариша. Протянула руку – взяла нежно ладонь сестры, будто сама не веря, что прикасается.
Долго стояли они, вглядываясь друг в друга. И не выдержала русалка – тронула сестрицыно плечо.
— Иди ко мне, коль хочешь того.
И повлекла за собой, всё глубже, глубже в густую, красноватую от закатных лучей воду.
На миг пригрезилось Арише, будто колышется что-то на иве, что образ там появился знакомый, да только шепнула ей Марфа: «Не смотри, пусть себе висит». Приободрённая голосом, взглянула Ариша твёрдо, упрямо в зелёные очи сестры. И не увидела ни тянущихся к ней из глубин реки зеленоватых тонких рук, ни полупрозрачных девичьих личиков, ни длинных, опутанных водорослями прядок волос. Только сестрицу видела, только ощущала ладонь её в своей руке. И будто согревалась та, уж боле не холодила кожу.
Обняла Марфа её, прижала к себе. И, опрокинувшись назад, упала в воду, увлекая за собой сестрицу.
Сомкнулся жадный речной рот, плеснула рыба. Всё ниже катилось алое колесо, что умаслили сегодня сельские девушки песнями, что чествовали плясками.
Последний закатный луч тронул кровавым пальцем речное дно, скользнул ласково по закрытым векам, что вот-вот распахнутся.