Страница 15 из 109
Сначала ей почудилось, что то её лицо, искажённое водным движением, да как не узнать облик родной? Светлы косы, очи сини. Темноволоса Ариша, зелены у неё глаза – совсем не её это отражение. Губы обескровлены, личико узкое. Не Аринино румяное, налитое. Глядела сестра печально, а вдруг губы разомкнула, будто что сказать пожелала.. И тут же пропала.
Сердце, что замерло на миг, припустило со скоростью зайца, несущегося от волка. Потемнело в глазах, разлилась во рту горечь. Осела Ариша рядом с ведром да всё смотрела пристально в тёмную деревянную тьму. Но ничего не увидела, кроме выскобленного донца. Пропала Марфа. Аль показалось то? Чего только на Семик не привидится.
Как только сердце перестало заходиться, опустила Арина руки в воду. Попила. Знала – даже если и сердится сестра на неё, что не пришла Ариша на погост сегодня, не поплакала у могилы, так сильного зла не держит. Да и правда, причудилось то. Ведь всё утро только о Марфе Ариша и думала. Оттого и увидела её облик в ведре. Кому рассказать – только блажной окрестят да на смех поднимут.
Поминают на Семик заложных покойников, оттого и пошли сегодня мать с отцом на погост. Да вот только не к Марфе. Не обрела покой Марфа на погосте, не уложили её в освящённую землицу. Лежала там старшая сестрица Марфы и Ариши – Прасковья. Померла та маленькой, всего-то в шесть годочков. Ариша её и не помнила совсем.
Бежала Прасковья в летний жаркий день по полю, тащила молока кринку и хлеба краюху отцу. Мигом и упала замертво. Сельские потом долго языками мололи: небось, нечисть девчонку к себе прибрала. Не хворала ничем девка, весела всегда была да говорлива, за младшими сёстрами приглядывала с охотцей. А тут упала как подкошенная, видать, полуденница серпом своим жизнь её отрезала.
Хоть и окрестили Прасковью тоже заложной покойницей (неспроста ведь померла, да странно так), но батюшка отпел, сельских пожурил. Дескать, младенец то, чистая душа. Чего зло наговариваете? А что померла – так забрал к себе Бог, а не диавол. Негоже пошто зря нечистое поминать да видеть там, где его нет.
Но, придя по осени с матушкой на могилку Прасковьи, расплакалась вдруг Ариша, запричитала тихо. «Сестрица моя, покинула меня. На кого оставила? Марфуша..» Хоть и звучало то еле слышно, да востроухая мать тут же подзатыльник и отвесила дочери: «Не поминай на могиле младенца нечисть! Нет у Марфы могилы, нечего по ней плакать!»
А если б была у Марфы могила, так легче стало бы сестре её. Потому и подумалось ей, что можно хоть на могилке старшей своей сестры о средней поплакать. Нет в том вреда большого – любила ведь Прасковья Марфу, с чего бы ей на то обижаться? Да только мать осерчала, отцу рассказала. Долго ещё они злобно зыркали на дочь, ругали да молиться заставляли. Чтоб забыла о нечистом думать, чтоб Марфу боле не вспоминала.
Да только как её не вспоминать? Не было в жизни Ариши человека ближе и светлее. Кто она без Марфы? Как померла она, так и подруг у Ариши не оказалось, кроме Груни. Не с кем словом перемолвиться, по грибки сходить, повышивать зимними вечерами – Груня-то вечно с мальцами своими непоседливыми, редко когда забегает. Сперва как Марфа пропала, так сельские сторонились их семейство: во-первых, уже вторая дочь преставилась. Где это видано, чтоб дети один за другим помирали, если только не хворь какая. Знать, заслужили то родители, их то грех. А во-вторых, и правда странно Марфа померла. Все говорили, что заложной покойницей стала, а то и вовсе русалкой. Примется на Русальной неделе приходить к дому родному, звать под окнами, чтоб вышла родня, пригрели пропащую. А нельзя выходить – погубит русалка, а если дети аль девки есть среди родни, так с собой в речные воды утащит.
А потом сторониться перестали сельские, как поняли, что не вспоминают о Марфе отец с матерью. Вот если бы от горя убивались, тело её искали, по бабкам ходили, чтоб узнать, жива ли аль нечистью стала, так держались бы от них подальше. Люд скорбь чужую не любит, больно от неё, горестно. Оно и своих горестей в жизни хватает. И коль в нечистое, тёмное кто лезет, так, значит, то самое тёмное его в один момент и затянет. И надо бы сторониться.
И часто думалось Арине, где-то глубоко-глубоко, робко-робко, чтоб не дай боже мать не прознала, что хорошо бы то было, чтоб пришла Марфа. Просто увидеть бы её, облик знакомый. Голосок её услышать, за руку подержать. Пусть и нечисть Марфа теперь, пусть и холодна будет та рука. Да ведь легче бы от того Арише стало. Не забрала бы её Марфа с собой – никогда она бы зла сестрице не причинила, знала то Ариша. Хоть и гутарили о русалках страшное, но не боялась она Марфы. Пусть бы и пришла. Оттого, может, и привиделась та в ведре, что почуяла, как сестра по ней скучает?
Коль попрощались бы, так стало бы Арише светлее, проще. Только не нашли Марфу. На берегу обнаружили прядь светлых волос да ленту из косы, бусы, рассыпанные по мураве и в водорослях прибрежных. Вот и всё, что осталось. Потому и решили, что стала русалкой. Утопла, захлебнулась.
Откинула тяжкие думы Ариша лишь у самого своего крыльца. Знала она: мать сразу прознает, о чём дочь переживала, какие мысли ею овладели. Словно то было у дочери на лице написано.
Но на крыльце стоял отец. Её поджидал, крутил ус. Проследив взглядом за тем, как дочь занесла в избу ведро, вошёл и сам, закрыл дверь.
Голос его звучал глухо, низко. Будто сдерживал себя, не давал чему злому вылиться в слова:
— Слыхал я, что собралась ты с Груней в поле. Неужто материны слова для тебя – звук пустой?
Погрозил пальцем, сдвинул брови. Хоть и не было Аришиной вины, не хотела она сбегать супротив материной воли, но всё же похолодело сердце – это ты ещё попробуй докажи, что сговора с товаркой не было.
— Я тебе вот что скажу. Коль ты в поле и на вечёрку собралась, чтоб перед парнем каким хвостом крутить, это ты брось. Замуж я тебя по сговору выдам, дай только срок. Даже если по нраву кто, так забудь – нет у нас в селе парней достойных, в соседнее отдам.
Знала Ариша, каков для отца был достойный. Чтоб из зажиточной семьи, чтоб наймитов целый дом. Чтоб при ремесле толковом али при деле отцовском. Оно и хорошо вроде: абы куда не выдадут, небось, к знакомым каким пристроят. Не станет отец слухам доверять да мнению чужому. Вот только знала Ариша, о чём сейчас отец говорить примется. И еле сдерживалась, чтоб не закрыть уши ладонями, чтоб не слышать слов его..