Страница 106 из 109
Так обошли все поля и луга вокруг Лютичей. Девушки, тоже промокшие, уже охрипли от пения и смеха, и только Перучада оставалась такой же свежей и бодрой, всё так же приплясывала и вертелась, и вода лилась, лилась с её зелёной одежды, с её белых рук и ног, которые такими жадными взглядами обшаривали мужчины и парни.
Вот поля Лютичей кончились, пошли угодья Куделичей, где тоже водили свою Перучаду и пятна мокрой земли показывали места, где её обливали. Но, хотя на лютическую Перучаду никто больше не лил воды, светлые потоки всё так же струились с неё, а она всё так же самозабвенно вертелась и приплясывала. У девушек кружилась голова от взгляда на неё, а она даже не замечала их, не видела, куда они идут, а всё танцевала, словно это было её естественное состояние, щедро разбрызгивая вокруг себя воду и не задумываясь, где чьи поля.
А Благуша, самая молоденькая из лютических девушек, остановилась позади всех и с недоумением смотрела в пыль на тропинке. По мокрой земле были разбросаны какие-то блестящие белые зёрна. Благуша подумала было, что это град, и даже удивлённо подняла голову к небу: откуда? Она хотела поднять одно зёрнышко, но тут её окликнули, и она побежала догонять сестёр.
Обойдя поля, все снова собрались у Медвежьей горы, и отсюда жители округи отправились в рощу. Впереди шли три Перучады со своим сопровождением, и лютические девушки с законной гордостью оглядывались на чужих: две другие Перучады уже едва держались на ногах, устав бродить по полям в мокрой зелени и непрерывно вертеться, и только их лютическая Перучада была так же свежа и прекрасна, и её зелёные одеяния за жаркий день ничуть не увяли и не поблекли.
Это был единственный день в году, когда мужчинам можно войти в Девичью рощу. Среди одетых в белые вышитые рубашки нерёвинских парней издалека выделялся Витим: на нём была красная рубаха, потому что на поединках Медвежьего велика-дня он заслужил право быть сегодня Грозовым Соколом. От торжества и волнения, счастливый и немного даже придавленный выпавшей ему честью, Витим был бледен, но так красив, что у всех смотревших на него захватывало дух.
По единственной тропе, которую Витим с Борилой безуспешно искали в Вилин день, всё множество людей пришло к Вилиному Оку – осторожно ступая, чтобы не мять понапрасну траву.
— Он побежит за тобой, а ты беги вокруг озера по солнцу, и так три раза, – учила Гостейку по дороге Луня, тихо, чтобы чужие не услышали и не поняли, что их новая Перучада не знает того, что знают даже дети. – Сначала поймать себя не давай, пока три раза озеро не обежите, а потом пусть догонит. Он тебе перстень наденет, поцелует, и вас опять водой обольют, и всё.
— Что – всё?
— Ну, обряду конец. Народ до ночи будет гулять, а ты можешь домой пойти, высохнуть хоть, переодеться и отдохнуть.
— Чего отдыхать, я и не устала вовсе! – весело ответила Перучада.
Её синие глаза так же ярко блестели из-под стеблей и бутонов венка, щёки были румяны, а движения так же легки и бодры, как утром. Казалось, долгий поход по полям и непрерывная пляска не утомили её, а, наоборот, напитали силой. Как будто она сама и была – Земля, оживающая под струями благодатных дождей.
Старухи и женщины принесли последние дары озеру: молоко, мёд и хлеб. Иные бросали в воду мелкие вещи, перстни или застёжки. Потом Луня незаметно подтолкнула Гостейку-Перучаду вперёд. Из толпы мужчин вышел Витим в своей красной рубахе. Он бросил на Гостейку многозначительный взгляд, но она открыто и ласково улыбнулась ему – на ней одной благоговейный трепет толпы не сказывался никак. Хорошо, что под пышным венком её лица почти не было видно.
Вся толпа отошла от озера чуть дальше, освобождая полосу вдоль берега. Теперь стало заметно, что берег опоясывает чуть заметная тропка, обходящая кусты и стволы ив. Это был священный путь: уже не первый век на границе весны и лета его заново пробивали чьи-нибудь молодые резвые ноги.
Старуха Дивея, из Лютичей, самая мудрая женщина округи, первой принялась бить в ладоши и петь громким резким голосом:
При первых же словах Луня многозначительно подтолкнула Гостейку.
— подхватила за старухой вся толпа.
Вскрикнув резко и звонко, так что народ от неожиданности присел и даже на миг сбился с ритма, Гостейка бросилась бежать по едва видной тропке вокруг озера. Витим помчался за ней, и парни вдоль тропы били колотушками в железные котелки, изображая гром.
Гостейку можно было не предупреждать, чтобы не давалась слишком скоро: она неслась быстрее ветра, но при этом ещё успевала подпрыгивать, вертеться, заламывать руки и всем видом изображать ужас. На ходу она вскрикивала, и взвизгивала, и причитала, и в её голосе слышалась отчаянная мольба о спасении. От быстрого бега её зелёные одежды развевались, цветы и листья сыпались в разные стороны, между распавшимися ветвями мелькало стройное белое тело, подогревая азарт громовика и побуждая его не прекращать погони. Никогда ещё в волости не было Перучады, которая смогла бы так полно слиться с духом дождя!
Над рощей загудел ветер, вершины берёз закачались. Шум усиливался, так что пение уже было слышно нечётко: земля и небо, ветер и березняк пели и заклинали вместе с людьми. Словно устрашённое этой погоней, солнце спряталось, на поляне потемнело, как будто само озеро со всеми, кто возле него был, погружается в иное пространство, в то самое, где и решается судьба земного мира. Каждому было жутко, голоса дрожали, но каждый знал: именно теперь всё идёт как надо!
Гостейка делала уже третий круг, и Витим забеспокоился, а сумеет ли догнать её: она мчалась так резво, словно её нёс целый десяток ног. А она, увлечённая бегом, вспомнит ли, что на исходе третьего круга должна быть настигнута?
Но в этом деле нынешняя Перучада понимала лучше самых мудрых старух. За пару шагов от того места, где она начала свой бег, Перучада вдруг споткнулась, пошатнулась и замедлила шаг. Одним прыжком запыхавшийся Витим настиг беглянку и вцепился в зелёные ветки её одеяния. Перучада отчаянно вскрикнула, рванулась, оставив в его руках половину одежды.